Мир как
система политических интерфейсов
Андрей Ушаков
“Политический интерфейс” – цена, которую необходимо заплатить за право участвовать в международной политической системе. Необходимо отметить, что не существует одного выделенного уровня участия, который обычно подразумевается под словами “участвовать на равных”. В каждом отдельном случае “уравнение” будет разным. Более того, как будет показано, современная ситуация доказывает, что дивергенция уровней участия будет только нарастать.
Существовавшая к началу 20-ого века система политических интерфейсов была завязана на понятии “суверенитета”, которое, в свою очередь, технически определялось на основании колониального раздела мира – метрополия/колония – это система, которая отбирала суверенов международного права на основании их права на использование силы по отношению к колониям, которые, в свою очередь, определялись как преимущественные объекты по применению такой силы. Разница между войнами между метрополиями и войнами между метрополиями и колониями устанавливала порядок суверенов-метрополий, которые имели право на применение силы, это право могло быть оспорено, но только на основании того, что исполнение такого права мешало другим метрополиям исполнять свои права.
Современное понимание суверенитета возникло на основании ограничения теории “вечного мира” Канта самим фактом существования стран, которые не воспринимались в качестве полноправных игроков. Так что иллюзия суверенитета – это иллюзия полноправности. Суверенитет всегда существовал за счет третьих лиц – в данном случае колоний.
Колонии нужны были как ресурс для проявления ничем не ограниченного права на применение силы, в то время как войны между метрополиями лишь доказывали, что существует такое понятие как “суверенитет”, то есть есть страны, которые также имеют право на неограниченное применение силы.
Деколонизация привела к тому, что суверены стали лишаться своего ресурса на подтверждение права на силу. Блочный раздел мира в середине прошлого века и деколонизация под различными лозунгами не могли состояться друг без друга.
Во-первых , деколонизация протекала не под лозунгами “суверенитета” как права на силу, а под лозунгами “независимости” как право на национальную самоидентификацию. Совершенно очевидно, что такая идентификация как новый способ постулирования суверенитета не имела ничего общего ни с идеологией (она могла быть выкрашена в разные цвета), ни со старым представление относительно суверенитета – здесь главная роль принадлежала не праву на силу, а праву на национальную идентичность (конечно, ее нужно было подтверждать силой, но она уже не была главной составляющей). Здесь же нужно искать и корни современных теорий “столкновения цивилизаций” – эти теории не более чем след представления бывшими метрополиями прежних колоний в качестве территориальных организаций, имеющих право на независимость – культурную независимость, так как о силовой и речи быть не могло.
Более того, борьба за “better society” против “social exclusion” внутри самих метрополий привела сначала к попыткам построения государства на основании усиления понимания суверенитета как прежде всего национального (фашизм), а потом была перенесена на весь остальной мир с последующим выделением “Юга” как сначала культурного excluded , а потом и социального – это был уже второй этап.
На втором этапе “Юг” противостоит “Северу” уже не как другая национальная идентификация (она как раз хорошо вписывается в глобальный мир как то, чем можно торговать, туризм, к примеру), а именно потому, что национальные идентификации стали распадаться в пользу социальных – “Юг” стал воспринимать себя в качестве нового социального excluded в рамках глобального капитализма (это отмечается многими в связи с исследованьями social exclusion , которые проводились в национальных сабурбиях крупных европейских городов – exclusion идет рука об руку с распадом традиционной культурной среды). При этом национальная идентификация стала уже тем, что глобализм только и создает для того, чтобы его использовать в качестве товара.
Так что национальная-культурная идентификация не является чем-то противопоставленным современному глобального капитализму, она является его ресурсом, как и ресурсом для тех, кто сопротивляется ему, прикрываясь некоторыми национальными или религиозными концепциями (достаточно очевидно, насколько весь современный национальный и культурный налет сопротивления отвечает требованиям глобальной политической грамматики – в тех же крупных городах обострение борьба за национальную идентификацию протекает как борьба с social exclusion , попытка вписаться в новое общество, которое не предоставляет других возможностей).
То, что проблемы антиглобализма – это проблемы внутри современного западного общества, проблемы с его саморепрезентацией, подтверждается не только структурным переносом (структуры западного общества стали, как было показано, механизмом генерации сопротивления, создавая при этом и способы сопротивления, от национализма как “ходового товара” глобальной торговли, то есть того, что можно использовать для глобального прикрытия, до тренировки самих террористов - сюжет ЦРУ и Бин Ладен), но и тем, что современное западное общество постоянно порождает новые инстанции сопротивления.
Так, стратегия Great Society при Линдоне Джонсоне привела к тому, что многие новые созданные функции центрального правительства относительно публичных служб для проверки стали передаваться не традиционным локальным властям (губернатору, к примеру), а созданным local communities , которые подпали под влияние minorities .
Это зависело как от того, что только центральное правительство могло найти финасирование для создания новых public services , так и от того, что сама схема реализации этих служб предполагала “прямое действие”, независимость от бюрократических структур. Здесь реализовалась традиционное для антиглобализма распределение функций: центральное правительство не только напрямую сталкивается с предельно локальными организациями, но и само создает эти локальные организации, которые канализируют локальное (антиглобальное) недовольство.
К примеру, создание local communities привело к известным бунтам афро-американцев в конце 60-х –начале 70-ых (они значительно способствовали этим бунтам). А современное общество, построенное на основании доминирования средств массовой информации, может только привести к размножению этих эффектов и переносу на другие области (к примеру, Panic in Detroit – известная песня Боуи, посвященная таким бунтам).
Подводя промежуточный итог, можно сказать, что современный антиглобализм – это проблема постоянного распада современного западного общества на все более мелкие и мелкие составляющие, проблема сетей – это проблема того, что современное западное общество создало структуры порождения нано-структур общества, которые оно в принципе не может контролировать.
Во-вторых , сам блочный раздел породил также новое представление о суверенитете как о принадлежности к некоторой идеологеме. Государства должны были быть четко поделены на лагеря, чтобы вообще быть воспринятыми в качестве международных игроков. Это в свою очередь привело к тому, что политический интерфейс крайне усложнился – он стал информационно перегруженным. Так, “права человека” в рамках доктрины свободы одного из лагерей стали существенно отличаться от смысла, заложенного в них доктринами Просвещения. Дело даже не в содержании (хотя и здесь произошли чудовищные смещения), а в том, что помимо своего содержания они приобрели еще и дополнительное символическое значение в качестве орудия идеологического противостояния.
Теперь необходимо локализировать то или иное понятие, перенося его на сетку противостояния. В свою очередь противостояние также постоянно зависит от того или иного распределения сил – оно было сформулировано в рамках теории игр и других теорий, предполагавших наличие рациональных игроков. Таким образом, права человека стали одним из компонентов игры “рациональных игроков”, то есть права человека стали предельно относительны. Двойной стандарт – это не нарушение концепции прав человека, а изложение этой концепции в рамках доктрины противостояния блоков как рациональных игроков.
Не случайно, что наиболее удачной и продаваемой концепцией политической философии стала концепция “этического дискурса”, то есть концепция переговоров относительно тех или иных прав. При этом релятивизация традиционных политических прав только нарастает – в связи с повышенным вниманием к локализации (это проявляется как на уровне госслужб, которые пытаются спустить вниз некоторые свои функции, так и в связи с тем, что современные фирмы не представимы без субподрядчиков) возникает уже сейчас идеологема о “только на уровне локальных сегментов человек может сделать свой выбор, который был бы полностью оправдан, а не навязан сверху” – Michael Howard в свой речи после того, как он стал нынешним лидером партии консерваторов.
Не отстают и лейбористы с либеральными демократами. При этом забывается одно – сами локальные сегменты во многом создаются центральным правительством или headquarters глобальных фирм. Создается глобальная угроза – принятие решений делегируется на уровень, который не может контролировать глобальные процессы, в то время как последние полностью выпадают из сферы общественного контроля, подчиняясь действиям “профессиональных менеджеров” чья независимость и беспристрастность уже стала объектом либо для насмешек, либо для уголовных расследований.
Особенно опасным является тот факт, что глобальные фирмы, монополизировавшие рынок массового производства, являются одними из немногих (если не одними) поставщиками средств для научных исследований (от грантов до своих собственных лабораторий). Зависимость от грантов только усиливается, как и возрастает доля относительно небольших исследовательских фирм, скупленных фирмами – массовыми производителями, у которых совсем другая логика развития: зависимость от прибыли не способствует принятию взвешенных решений. Именно неконтролируемое развитие научно-технического прогресса и представляет большую опасность.
На сегодняшний момент можно выделить всего два активных актора международных отношений – глобальные фирмы и развивающиеся страны с большим ресурсом потребления, куда эти фирмы и заходят. Спор идет именно об условиях захода.
Обсудить
