КСД © Корпорация социального дизайна

Аргументы для устранения интеллектуала

Интеллектуалы рассматриваются в качестве некоего остатка, окаменелости, с которой нужно каким-то образом иметь дело, однако эта окаменелость еще не превратилась в такое полезное ископаемое, которое можно было бы использовать с необходимой экономической отдачей. Фальшь ситуации выдается уже тем, что в ней интеллектуалов требуется сохранить, то есть предлагается позволить как-то «выжить» тем, кто так или иначе оказывается «остатком» «технической» и «научной» интеллигенции прочих времен.

Несомненно, что подавляющее число современных социумов предполагают определенные «интеллектуальные» позиции, которые иногда оформляются в виде фигуры – достаточно нечеткой – «интеллектуала». Вместо того, чтобы заниматься проблематизацией этой позиции или же ее историей, по-видимому, было бы полезно обратиться к некоторым граничным условиям ее определения, а также к возможности приложения этих определений к современной российской ситуации. В ней особую значимость могут приобрести самопротиворечивые практики «дискурсивного устранения» интеллектуала, причем зачастую их поддерживают те, кто сами являются представителями «интеллектуального класса».

Для начала следует отметить, что достаточно значимым симптомом интеллектуальной ситуации (как в синхронии, так и в диахронии) выступает необсуждаемый примат проблемы «утилизации интеллекта/интеллектуала». Тот модус обсуждения, который усвоен в настоящее время на самых разных уровнях официальной и научной «аналитики», предполагает, что интеллектуалы являются, несомненно, значимым ресурсом, однако, поскольку этот ресурс подведен под правила либерализующейся экономики, его «эффективность» остается под вопросом. Иначе говоря, интеллектуалы (пока под этим термином достаточно понимать всех, кто так или иначе связан с производством и использованием истины – научной, философской и политической) неизбежно рассматриваются в качестве некоего остатка, окаменелости, с которой нужно каким-то образом иметь дело, однако эта окаменелость еще не превратилась в такое полезное ископаемое, которое можно было бы использовать с необходимой экономической отдачей. Фальшь ситуации выдается уже тем, что в ней интеллектуалов требуется сохранить, то есть предлагается позволить как-то «выжить» тем, кто так или иначе оказывается «остатком» «технической» и «научной» интеллигенции прочих времен. Естественно, поскольку речь не идет о всего лишь физическом сохранении определенной выборки населения, нельзя не обратить внимание на то, что функция современного российского интеллектуала , этого странного живого оксюморона, – это не столько «выживание», сколько «выдержка» – он должен быть выдержан («под гнетом»), чтобы из простого остатка стать чем-то утилизируемым в будущей, возможно более интеллектуальной экономике. Из бесполезного ископаемого путем выдержки он, якобы, должен стать полезным. Российский интеллектуал (даже если брать его без привязки к откровенно политизированным формам, возникшим в Европе в 19 в.) в настоящий момент все больше напоминает «превращенную форму», «жареный логарифм», который служит лишь для удобопонятного представления гораздо более сложной и разветвленной социальной структуры, как и структуры отношений сил.

Подобное положение дел, представляемое в качестве достаточно натурального, в действительности говорит о предельной редукции не только и не столько «функции» интеллектуала, сколько о попытке устранения различных «аппаратов истины» (если несколько видоизменить терминологию М.Фуко 1), которые позволяют не только различать истинные и ложные утверждения, но и демонстрируют «высказывательный» уровень любой власти. К числу таких «аппаратов» традиционно относят не только институты права, но и науку, образование и, в определенной степени, армию. На всех этих уровнях аппараты истины «законсервированы», приостановлены – причем такая приостановка обычно преподносится в качестве подготовки к реформам или даже их содержания. При этом речь не идет просто о том, что «степень интеллектуализации» экономики падает 2 – в действительности позиция интеллектуала и весь слой «аппаратов истины» может исключаться даже при развитии собственно интеллектуального производства и пресловутой «высокотехнологичной» экономики (примером могут послужить программистские кампусы в Индии, которые если и могут быть политизированы, то, вероятно, только в качестве голого факта иностранного влияния, а не в качестве агента).

Наличие признаваемой «интеллектуальной» позиции опознается не по степени технологической и научной сложности, допускаемой и требуемой экономически, а по возможности социального/политического воздействия и влияния сообщества интеллектуалов (независимо от того, являются они специалистами или нет), то есть от того, насколько «производство истин» и их распределения связывается с установлением и отправлением власти. Умозрительно можно предположить один предел – «тиранической» или «адискурсивной» (абсолютно нереальной) власти, которая подвергает любую интеллектуальную деятельность последовательной «инструментализации» 3, и другой предел – когда общество совпадает с линиями распределения и коммуникации интеллектуалов (что далеко не тождественно технократии), устраняя саму власть как принципиальную возможность недискурсивного принуждения. Как известно, развитие философии до 1970-х гг. показало неизбежность «инструментализации разума» и, казалось бы, закрыло проекты, аналогичные «литературным республикам» прошлого, в качестве выдумок. Однако недавняя реактуализация темы Просвещения как такового показала, что эта дихотомия в принципе не может быть однозначно решена.

Таким образом, важно отметить, что водораздел проходит не столько между разными типами интеллектуалов или разными типами интеллектуального труда, сколько между самими социальными «горизонтами», в которых возникает тот или иной интеллектуальный труд (как и само различие между интеллектуальным трудом и неинтеллектуальным 4). В одном случае мы имеем стремление ограничить роль интеллектуала и инструментализировать ее, в другом случае такой инструментализации препятствуют постоянно обновляемые структуры взаимодействия, распределения и воспроизводства интеллектуалов, действие которых в пределе оказывается непрогнозируемым и неутилизируемым заранее. Несмотря на множество исторических и современных примеров, первая позиция, предполагающая разрушение «интеллектуальных машин» (то есть, грубо говоря, квазинезависимых и часто горизонтальных структур взаимодействия и влияния – как внешнего, так и внутреннего – интеллектуалов), утверждает в качестве базовой социальной логики предельный, фундаменталистский функционализм, действующий в качестве своеобразной социальной цензуры или сита. Законом этого сита утверждается произвольно толкуемая экономическая эффективность или даже физическое выживание, так что противоположная позиция частичной и подвижной независимости и избыточности интеллектуала представляется «метафизической», «натуралистической», «антиисторической» и т.п.

Важно отметить, что редукция интеллектуализма в пользу «высоких технологий» осуществляется так, что собственная метафизичность инстанции этой редукции постоянно скрывается: так, цензурируется принципиальная недостоверность органического функционализма , предполагающего, что общество всегда уже дано в качестве списка четко расчерченных функциональных единиц, инстанциации которых только и могут пройти через упомянутое сито. Репрессия осуществляется за счет провозглашения примата эффективности (интерпретируемой через догму технологического прогресса) и представления наличествующего «интеллектуального класса» в качестве всего лишь «интеллектуальной массы», метафизические иллюзии которой следует развеять. Главный момент такого движения – это осуществляемая под сурдинку кристаллизация социальных и политических моделей/центров силы, как правило маркируемых в качестве самоочевидных (вечных или трансцендентальных), и одновременное разрушение каких бы то ни было «аппаратов истины», кроме тех, что подлежат инструментальной «конверсии». Отсюда множество проектов «технопарков», «зон высокотехнологичной экономики» и т.п. – следует не столько спорить по поводу необходимости этих проектов, сколько учитывать их непременный, осуществляющийся здесь и сейчас идеологический эффект 5, ведь идеология всегда действует только посредством абсолютно истинных суждений (как то: «примат жизни детей над жизнью родителей и стариков», «примат высокотехнологичной экономики над экономикой добывающего типа» и т.п.).

Важнейшим моментом власти, иллюзорно стремящейся к своему адискурсивному образцу, является попытка навязать представление об «интеллектуальной массе» (с непонятным потенциалом утилизации) собственно ее «представителям» – только после интериоризации внешнего наиболее примитивного кода «эффективности» можно быть спокойным: интеллектуальные среды и институции могут принять эстафету и завершить задачу устранения «аппаратов истины» уже своими собственными силами. Примеров можно найти достаточно много: так, произвольно определяемый рыночный спрос на те или иные специальности приводит к открытию заведомо неэффективных факультетов или отделений факультетов, которые преподносятся в качестве несомненной удачи «ориентации» в «новой рыночной ситуации», «успешного маркетинга» и т.п. «Массифицированный» интеллектуал интериоризирует представление о собственной «специальности» в качестве подчиненного, служебного момента, работа которого определяется только в примитивной конкурентной борьбе, требующей постоянной актуализации. Создается стандартная логическая западня. Например, интеллектуал должен постоянно демонстрировать свои конкурентные преимущества, если он является университетским преподавателем – то, допустим, количеством статей. Их квалификация – в принципе задача гораздо более сложная, однако нерв ситуации как раз не в том, что следует проводить качественную оценку (как ключевое дополнение, необходимое и достаточное), а в том, что такая задача непременно возлагается на само «сообщество» интеллектуалов (например сообщество тех же преподавателей), тогда как одновременно это сообщество лишается какого бы то ни было мотива заниматься такой внутренней автоквалификацией и структурацией. Другими словами, требование квалификации (выражаемое идеологически в том, что общество устанавливает лишь внешние стандарты, «правила игры», «граничные условия и т.п., тогда как их наполнение является задачей специалистов) является заведомо невыполнимым: единственным достаточным квалифицирующим правилом становится «количество статей» и выработка каких бы то ни было иных принципов рассматривается самим сообществом как внутренняя деструкция своего собственного условия существования . Напротив, чем более успешно данное сообщество демонстрирует «эффективность», тем, грубо говоря, с большими основаниями оно утверждается в качестве «эффективного интеллектуального сообщества», лишенного остаточных явлений «внутренней структуры», «неявного знания» и т.п. В этих условиях внимание к «этическим» и «корпоративным» проблемам является лишь симптомом, который требует прочтения, аналогичного психоаналитическому: такое внимание служит замещением уже неразрешимых проблем .

Несомненно, в ситуации постепенной или обвальной редукции горизонта интеллектуала (заметим еще раз – если понимать его по минимальной включенности в «аппараты истины», сохраняющие конъюнкцию дискурса и власти, и даже дискурса и социума в целом), «массы интеллектуалов», которые, естественно, сохраняют все свои формальные институции, формируют разные уровни представительства, пытаясь актуализировать проблему «диалога с властью». Между тем, весь этот диалог и его «проблему» необходимо прочитывать как выражение уже интериоризированного несуществования интеллектуала и его избыточности. «Диалог с властью» является не чем иным, как закрепляющим проблему ритуалом, основанным на присвоенном чувстве вины за собственную интеллектуальность . Интеллектуал становится не столько универсальной совестью общества, сколько своей собственной совестью, которая должна съесть его перед «лицом власти». То есть этот диалог заранее не только помещается в общую схему элементарного оправдания через «эффективность», но и оформляется откровенно метафизическими конструкциями, которые наверняка не в состоянии экранировать репрессивное и редукционистское воздействие господствующих властных стратегий. Подобной метафизической конструкцией следует признать концепт «интеллектуального потенциала», который используется в некоем тавтологическом кругу «потенции-актуализации». В действительности, дело не только в том, что любая потенция в подобном случае нуждается в длительной верификации, подчас никак не соотносясь со своим «актом», но в и в том, что «потенциал» является не более, чем проекцией представления интеллектуальных масс в виде «выдерживаемого» остатка одной экономической ситуации, который, возможно, пригодится в какой-то иной. То есть это не более, чем проекция уже совершившейся апроприации всего интеллектуального поля в целом – именно о ней следует напомнить в том случае, если мистический «интеллектуальный» потенциал повторяется в виде некоего заклинания, тщательным образом вычеркивающего все политические и общесоциальные коннотации. Чем больше ученые (преподаватели, инженеры и т.д.) говорят о себе как о «потенциале», тем большей очевидностью становится тот перформативный эффект их речи, который заключается в том, что они – «всего лишь потенциал», поскольку никакой дальнейшей расшифровки такая потенциальность получить не может, вернее, единственная расшифровка реализуется в рамках некритических воспроизводимых экономических желаний (увеличение ВВП, рост благосостояния и т.п.).

В этом смысле любая постановка задачи «модернизации интеллектуального» класса, если она отдает себе отчет в собственных условиях, должна акцентировать весьма серьезную ангажированность, прежде всего, тех способов аргументации, которые употребляются в данном идеологическом пространстве для «защиты» интеллектуалов. Выдавая себя за предельно прозрачные, эти способы аргументации подчас являются всего лишь следами уже проведенного устранения «интеллектуала» как такового , поскольку они всегда обращают внимание на его физическое существование и на абстрактную культурную роль. По сути, устранение интеллектуала может и не довольствоваться позицией его «службы» или его «специализации», в действительности предельным моментом является его представление в качестве, как уже указывалось, одновременно физической массы, потенциала (а потенция традиционно связывается с материей), и носителя или представителя совершенно абстрактной, кастрированной и нейтрализованной культуры (зачастую отождествляемой с «интеллигентностью»). Фактически, выписывание таких следов устранения должно стать самостоятельной задачей, включаемой в более общую задачу восстановления «актуального», а не потенциального интеллектуального поля.

Последнее требует предварительной критики строго «функционалистского» подхода, предполагающего, что есть какая-то вынесенная вовне социальная инстанция, решающая, что по каким-то параметрам интеллектуал как таковой может и не пройти через социальное сито функций. Усвоение такого подхода ведет к проигрышу еще до начала игры. Естественно, если говорить абстрактно, нельзя рассматривать позицию интеллектуала в некоем абстрактном ключе, преподнося ее в качестве необходимого элемента любого социума – поскольку такой подход грешит все тем же неоправданным холизмом, предполагающим, что целое общества нам познать гораздо проще, чем его отдельные части и что, более того, эти отдельные части подвергаются верификации, а при случае и цензуре со стороны этого «целого». В современной ситуации любая «функция» интеллектуала является плавающей, поскольку производство, воспроизводство и критика знаний и истины напрямую связаны с переопределением и трансгрессией наличествующих социальных функций. И хотя такое переопределение до сих пор интерпретировалось в качестве момента движения «капитала» (и интеллектуал по своему типу является, таким образом, мелким его служителем), ничто не говорит о том, что фиксация подобного переопределения имела бы хоть какие-то фундаментальные социальные последствия, если только они не приравниваются некоему натурально понимаемому всестороннему регрессу. Иными словами, восстановление и развитие интеллектуального поля (прежде всего в той части, которая не позиционируется в качестве абсолютно прикладной) должно проводиться не под прикрытием тезиса о некоей уникальной «функции» интеллектуала (поскольку такая функция всегда может быть оспорена), но с утверждением исторически обусловленной невозможности предельной инструментализации интеллектуала и пониманием интеллектуального фона множества социальных интеракций.

1 См., например: М.Фуко. Политическая функция интеллектуала. // Интеллектуалы и власть. М., 2002.

2 Характерный пример структуры использования «интеллектуальности» в идеологии: в телевизионном репортаже по центральному каналу декларируется нацеленность на развитие высокотехнологичных областей экономики, при этом в качестве визуальной иллюстрации показывается некий ряд компьютеров, специалисты, сидящие за ними и что-то упорно решающие; камера для большей убедительности надвигается на один из экранов и на несколько секунд он попадает в фокус – все, что на нем есть – это набираемые «специалистом» тэги html , причем самой примитивной структуры, – они-то как раз, вероятно, и должны продемонстрировать чаемую «высокотехнологичность».

3 Как известно, необходимым элементом большинства антиутопий является именно предельная инструментализация любых интеллектуалов. Интересным примером является роман «Час быка» И.Ефремова, представляющий в виде антиутопической альтернативы социалистическое настоящее. Постоянным аргументом со стороны «технократов» является здесь то, что инструментализация, а вернее, разрушение «аппаратов истины» (в «Часе быка» выражаемое традиционной фигурой тиранической власти) приводит к деградации собственно «специальных областей», поскольку сообщество интеллектуалов вынуждено также руководствоваться «неспециальными» и «недискурсивными» правилами – например, формальной конкуренцией, приближенностью в власти, блатом и т.п.

4 В настоящее время ситуация с этим различием в России не слишком отличается от того, что было описано в классической литературе, в том числе с соответствующей реакцией отрицания какой бы то ни было субстанциальности и ценности «умственного труда». Цитата из «Моей жизни» А.Чехова:

«– Сидеть в душной комнате, - проговорил я, - переписывать, соперничать с пишущею машиной для человека моих лет стыдно и оскорбительно. Может ли тут быть речь о святом огне!

– Все-таки это умственный труд, - сказал отец…

Наклонность к умственным наслаждениям, - например, к театру и чтению, - у меня была развита до страсти, но была ли способность к умственному труду, - не знаю. В гимназии у меня было непобедимое отвращение к греческому языку, так что меня должны были взять из четвертого класса. Долго ходили репетиторы и приготовляли меня в пятый класс, потом я служил по различным ведомствам, проводя большую часть дня совершенно праздно, и мне говорили, что это - умственный труд; моя деятельность в сфере учебной и служебной не требовала ни напряжения ума, ни таланта, ни личных способностей, ни творческого подъема духа: она была машинной; а такой умственный труд я ставлю ниже физического, презираю его и не думаю, чтобы он хотя одну минуту мог служить оправданием праздной, беззаботной жизни, так как сам он не что иное, как обман, один из видов той же праздности. По всей вероятности, настоящего умственного труда я не знал никогда».

5 Иначе говоря, уже собственной декларацией эти проекты достигают идеологической цели нейтрализации интеллектуалов, тогда как их реальное воплощение по большей части не имеет никакого значения – чего как раз не понимают широкие массы «технической и научной интеллигенции».

16 октября 2005 г.

Обсудить