В начало | О Корпорации | Проекты | Эксперты | Пресс-центр | Публикации | Контакты | English

А.А.ЗИНОВЬЕВ

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

«За служение истине»

КАБИНЕТ А.А.ЗИНОВЬЕВА

 

Александр Зиновьев: мыслитель и человек (материалы "круглого стола") // Вопросы философии, № 4, 2007 (юбилейный номер журнала – 60 лет).

От редакции. В прошлом году скончался выдающийся российский мыслитель (философ, логик, социолог, писатель) Александр Александрович Зиновьев. Его произведения широко известны не только в нашей стране, но и во всем мире. Публикуем материалы "круглого стола" журнала, посвященного осмыслению идей А.А. Зиновьева в контексте современной культуры. 

 

 

В.А. Лекторский (академик РАН, гл. редактор "Вопросов философии").

Мы собрались, чтобы поговорить об идеях умершего в прошлом году Александра Александро­вича Зиновьева - человека больших дарований и необычного во всех отношениях. Необычна не только его жизнь, о которой можно было бы написать книгу. Непривычны те идеи, которые он выдвигал и разрабатывал в самых разных областях знания: от логики до социологии и этики. Он прокладывал новые пути и в литературе ("социологический роман"), и в живописи.

Некоторые его идеи были приняты философским сообществом (точнее, его интел­лектуальным авангардом) почти сразу. Я имею в виду, прежде всего, интерпретацию метода восхождения от абстрактного к конкретному на основе логической реконструкции методологии "Капитала" К. Маркса - тема его кандидатской диссертации, защищенной в 1954 г. в МГУ. Мне уже приходилось писать о том, что в отечественной философии во второй половине 50-х гг. прошлого столетия по существу произошел интеллектуальный переворот, лидерами которого были два человека - в то время ас­пиранты философского факультета МГУ: Э.В. Ильенков и А.А. Зиновьев. Они создали в нашей стране новое и плодотворное поле философской деятельности - методология научного познания и сформулировали основную проблематику исследовательской работы в этом поле. За ними пошла молодежь, в том числе я, тогда студент философского факультета. Правда, их понимание способов философской работы существенно различалось. Каждый из них создал свою школу. Из школы А.А. Зиновьева вышли такие известные философы и социологи, без которых нельзя представить развитие нашей философии, методологии и социальных наук за последние полвека, как Г.П. Щедровицкий, М.К. Мамардашвили, Б.А. Грушин (каждый их них потом имел собственных последователей). Между школами Э.В. Ильенкова и А.А. Зиновьева в 50-60 гг. шла острая полемика, что не исключало во многом общности того, что они делали. Я был в те годы учеником Э.В. Ильенкова и принимал его понимание философии. Но Александра Александровича я знал хорошо, еще будучи студентом, а потом особенно сблизился с ним, когда поступил в 1957 г. в аспирантуру Института философии АН СССР. Я изучал его работы как по методологии "Капитала", так и по символической логике, когда понял, что для меня это важно (в начале 60-х гг. я прослушал курс его лекций по логике). Мне приходилось обсуждать с ним в эти годы философ­ские и логические проблемы.

В начале 60-х гг. Александр Александрович начал расширять логическую проблематику с помощью освоения символической логики и был лидером целого "когнитивного движения", которое увлекло многих и включало не только философов и логиков, но и психологов, лингвистов, математиков.
В эти годы он сформулировал собственное понимание логики. Вокруг него сложился круг учеников, работавших в рамках сформулированной им программы. Но судьба этой школы была драматичной. И не только по причине идеологических преследований Александра Александровича, которые начались в середине 70-х гг. и при­вели к его высылке из страны. Дело также и в том, что многие наши логики, в том числе те, кто первоначально шел вместе с А.А. Зиновьевым, не приняли его нового понимания логики и ее задач.

Социологическая концепция Александра Александровича, которую он разрабаты­вал с середины 70-х гг. и которая получила достаточно полное выражение в его "Логической социологии", до сих пор основательно не осмыслена профессионалами-социологами.

По сути дела те идеи, которые Александр Александрович разрабатывал в последние 30 лет, не обсуждались сколько-нибудь основательно в нашей профессиональной философской и социологической литературе (хотя попытки такого рода все же предпринимались, это, например, проведенный нашим журналом в 1992 г. "круглый стол" "Советское общество и советский человек - точка зрения Александра Зиновьева". "Вопросы философии". 1992. № 11, а также выпущенная в 2002 г. к юбилею Александра Александровича книга "Феномен Зиновьева"). В то же время широкая публика хорошо знает литературные произведения и публицистику А.А. Зиновьева, основанные на его теоретических идеях.

То, что А. А. Зиновьев занимает особое место в оте­чественной культуре второй половины XX в. и начала века XXI, общепризнано. A вот его философские и социологические идеи до сих пор мало осмыслены. В чем причине этого явления, я не буду сейчас говорить. В любом случае ясно, что мы должны это осмысление осуществить. Не только потому, что нужно отдать дань нашему выдающемуся мыслителю и необыкновенной личности, но и потому, прежде всего, что раз говор о идеях А.А. Зиновьева - это способ понимания современного мира, современ­ного человека и современной России - ведь именно это и было главной жизненно! проблемой Александра Александровича. Осмысление его идей - это попытка разобраться в том, что сделал Александр Александрович, и включить это в наши современные дискуссии. Одним из шагов в такого рода осмыслении должен быть наш "круглый стол".

Эрнст Неизвестный (скульптор, США).

 

Те, кто дружил с Александром Зиновьевым и любил его так же долго, как я, знает про его уникальный дар: он обладал трех мерным видением стрекозы - видел под любым углом, сразу во всех направлениях и кажется, в некоторых иных измерениях.

Зиновьев никогда не произрастал "из", не срастался "с" тезисами, партийными или групповыми. Его мышление и метод бытия были полифоничны, как его одаренность Он был позитивистом и поэтом одновременно. Логик и парадоксалист, саркастический критик, рисовальщик беспощадных, зачастую злых карикатур на всех и вся...

При некотором поверхностном рассмотрении путешествий по жизни Александр Зиновьева и его же жизненных трудов может показаться, что мой друг противореча Но в действительности это ощущение весьма мнимое. Даже в самых противоречивы его трудах, если взять себе за труд внимательно проанализировать сказанное, мы увидим основное качество мысли Зиновьева - смелость и свежесть суждений, неповторимую, чисто зиновьевскую событийность, сопричастность и... категоричность.
Говорят, что его любимым героем был Дон Кихот. Мне кажется, что основная разница состоит именно в том, что Кихот сражался с собственной же иллюзией, в то вре­мя как наш герой, как никто другой, помышлял и мыслил о существующем, он видел и описывал социальные структуры и одновременно их весьма реальную связь с мелочами повседневности. Тем же и мучился. Мучился от реальности обывательской повсе­дневности - логического и печального последствия земного бытия.

Его Мысль, его Опыт - есть постоянная Исповедь, исполненная внутренней необ­ходимости. Следовательно, в чем бы он ни преуспел, он бежал от собственного успеха в противоположную сторону. Зиновьев стал "беглецом из стана победителей". Но никогда он не бежал от себя! Он никогда не бежал от своего способа жить и мыслить - парадоксально и точно! Логик и художник... Беспощадный аналитик и очарованный странник...

Зиновьеву удалось соединить несоединимое. Если взглянуть на элементы его суж­дений, перед нами предстанет хаотически разрозненный "паззл" в коробке жизни. Но, если этот "паззл" подетально собрать, то увидим мы, хоть и сюрреалистическую, но целостную картину бытия современного, смелого гражданина-мыслителя, не укрывавшегося в академических структурах, а "без страха и упрека" принимавшего на себя все несовершенства сегодняшнего, современного нам, уже не очень молодого, но все еще формирующегося мира.

А.А. Гусейнов (академик РАН, директор Института философии РАН).

Эрнст Иосифович точно обозначил и своеобразие феномена Зиновьева, и одновременно за­дачу, которая стоит перед всеми, кто думает над тем, что представляет собой Алек­сандр Александрович Зиновьев как явление нашей философии и культуры в целом. Многогранная деятельность, сравнительно долгая жизнь - они, конечно, обязывают говорить о Зиновьеве расчлененно, о логике Зиновьева, о социологии Зиновьева, о его художественной прозе, о его изобразительном искусстве, о его личностной харизме. Зиновьев и философская среда 60-70-х годов. Зиновьев и диссидентство. Зиновьев и эмиграция. Зиновьев и перестройка. И каждая из этих тем, конечно, нуждается в специальном исследовании, и, думаю, таит в себе что-то несомненно очень ценное и важное. Но мне кажется, все-таки более существенная проблема - существенная и сама по себе, и для того чтобы понять отдельные аспекты творчества Зиновьева - состоит в том, чтобы осмыслить Зиновьева в его целостности. Скажем, известно, что в философии он, прежде всего, занимался логикой и методологией науки. Здесь есть четкий набор текстов, ясных позиций, есть история противоречивого отношения к нему и т.д. Одновременно есть у него плохо известные в нашей философской среде, но тем не менее очень важные философско-этические повести "Иди на Голгофу" и "Жи­ви", философско-этические поэмы "Мой дом - моя чужбина" и "Евангелие для Ива­на". Возникает вопрос: как эти две части его философского творчества соединяются между собой? Это только философия. Рядом - социология, общесоциологическая тео­рия, развернутые учения о советском коммунизме, о современном Западе. Рядом - художественная проза, замечательные социологические романы. Есть еще картины, прежде всего, сатирические портреты. Особого внимания заслуживает его общественно-политическая активность. Как это все собирается воедино? А оно собирается. И Зиновьев интересен именно тем, что он обозначает какой-то новый этап в становлении человека. Это - некий единый, интеллектуально-экзистенциальный комплекс, совокупность разных учений и социальных позиций, которые складываются в целостную жизненную программу.

Известно, что в философии существует две традиции. Одна идет от Гераклита, самый яркий ее представитель Платон, она тянется вплоть до настоящего времени, в ХIХ-ХХ вв. ее воплощали философия жизни, экзистенциализм. Она предлагает некое мифопоэтическое видение мира, точнее: философия опирается на те формы культуры (религия, искусство, мораль), которые создают ценностные образы мира. Есть и другая линия, сциентистская, ориентированная на адекватное понимание мира, кото­рая идет от Фалеса. Ее кульминацией в Античности является Аристотель. Она тоже проходит через всю историю философии, и в наше время представлена аналитической традицией. В одном случае философия понимается как особый род познания, высший, но, тем не менее, род познания, во втором случае она понимается как мудрость, как некий образ жизни, это тоже, конечно, познание, но познание, прямо связанное с жизненной мудростью. Место Зиновьева в нашей философии всегда связывалось с научно-ориентированной линией философии. Из его школы вышли такие известные ученые, как Б.А. Грушин, Г.П. Щедровицкий. Им двигал пафос научной философии. Он даже иногда допускал утверждения, не лестные по отношению к философии, имея в виду традицию, которая культивирует многозначность понятий, характеризуется неопределенностью, текучестью содержания. Издевался над выражениями типа таких, что в одну реку нельзя войти дважды. Как это нельзя войти, говорил он, - да купались мы всегда в одной и той же реке. Любимыми его выражениями были "научный взгляд на мир", "научное понимание общества", "научное понимание человека". "Научность" - это был его пафос, его жизненная позиция. Он, конечно, находился целиком и полностью в русле рационалистической традиции Нового времени, исходил из того, что разум есть всеобщий путь познания и что успех познания зависит от правильного ме­тода. Он ставил своей задачей создавать такие тексты, чтобы из них нельзя было вы­читать ничего, кроме того, что там есть, т.е. тексты, которые не поддаются двусмысленным противоречивым интерпретациям. Отсюда, между прочим, и особенность его языка, который состоит из простых и ясных предложений, как правило, очень крат­ких. Словом, Зиновьев считал, что точность в философии должна быть верифицируе­мой едва ли не так же, как и в естествознании. Он придерживался традиции философского сциентизма. Разумеется, я не собираюсь опровергать эту очевидность. Но, тем не менее, мне кажется, что Зиновьев все-таки не умещается в этой традиции. И неслучайно, между прочим, он разошелся со всеми своими учениками, которые продолжали линию научной философии. И это, мне кажется, свидетельствует о том, что для него философия, понятая как логика и методология, была не последним словом. Это была всего лишь философская техника, подчиненная другим, более важным экзистенциально-нагруженным задачам.
Александр Александрович сам попытался свести воедино разные аспекты своего творчества как выражения смысла прожитой им жизни. Этому посвящена его последняя книга "Фактор понимания", которую он завершил уже будучи во власти неожи­данно свалившейся на него тяжелой болезни. "Фактор понимания" - своего рода символ веры Зиновьева. Эта книга не является исповедью, разве что только в том же смысле, в каком исповедью можно считать "Рассуждение о методе" Декарта. Исповедь в традиционном значении автобиографии у него тоже есть, она так и называется "Исповедь отщепенца". "Фактор понимания" - нечто иное. Здесь излагается зиновьевское видение современной жизни, выражение "фактор понимания", как пишет сам Зиновьев, он употребляет вместо привычных терминов "философия", "мировоззрение", "идеология" и т.д., поскольку эти последние расплывчаты, вызывают нежелательные ассоциации, скрадывают то, что хочет сказать и говорит именно он. Так получилось, что книга, в которой Зиновьев подводит итог всему, о чем он думал и чем жил, оказалась его последним делом на земле. Итак, почему фактор понимания, что он означает? Я попытаюсь схематично ответить на этот вопрос.
Вот что говорит об этом сам Зиновьев в первых же фразах книги: "Действия людей и результаты этих действий определяются комплексами многочисленных факторов (причин, условий, обстоятельств). В число этих факторов включается и то, что люди думают о ситуации, в которой совершаются их действия, о самих себе и о своих возможностях, короче говоря - фактор интеллектуальный, или фактор понимания. Изучение и усовершенствование его стало делом всей моей жизни с самой ранней юности (с конца тридцатых годов двадцатого века)". Человек не просто живет, совер­шая те или иные действия, он еще способен давать себе отчет в том, как и почему он совершает их. Он способен понимать. Понимание есть тот фактор, через который человек может оказывать влияние на свою жизнь, придать ей достоинство ответственного существования. Соответственно, назначение человека состоит в том, чтобы научиться понимать, чтобы мыслительный, интеллектуальный процесс, опосредующий его жизнедеятельность и включенный в него, был наиболее доброкачественным.

Первое основное потрясение, которое Зиновьев, по его собственному признанию, испытал на пути понимания себя и мира, состояло в том, что высокие, самые лучшие, какие можно только представить, идеалы, которым учили в школе и которые прокламировались в советском обществе, находились в вопиющем противоречии с убогой, отвратительной действительностью. Выходило, что люди представляют себе свою жизнь превратно. Не понимают ее. И он поставил перед собой задачу составить адек­ватное, научное представление об обществе. Но как это сделать и что значит мыслить правильно, научно?
Так определился его интерес к логике. Логика его привлекала не сама по себе, не как общий канон мысли. Он видел в ней средство познания и стремился преобразо­вать таким образом, чтобы ее можно было применять в эмпирических исследованиях. Он исходил из убеждения, что не существует проблем, которые были бы неразрешимы в силу несовершенства логического аппарата. Только аппарат этот, видимо, должен быть каждый раз конкретным. Так родилась его логическая физика. Но целью Зиновьева было понимание общества. И свои занятия логикой он довел до создания логической социологии. Словом, логика была для него орудием понимания. Так действует любой мастер, да та же домохозяйка точит нож, прежде чем резать что-то и для того, чтобы сделать это аккуратно.

Получив мировую известность в качестве логика и во всеоружии логических знаний, Зиновьев приступил к изучению общества. Он дал научный анализ коммунизма, понимая под ним общество советского типа, а впоследствии и социальной реальности современного Запада, назвав ее западнизмом. Для этого он разработал собственную систему общесоциологических категорий.

В рамках "круглого стола" нельзя охватить социологию Зиновьева, которая представляет собой нечто совершенно оригинальное, да к тому же еще по-настоящему не осмысленное. Ограничусь только двумя замечаниями. Она базируется на категориальном аппарате ("человейник", "предобщество-общество-сверхобщество", "деловая сфера", "коммунальная сфера", "социальный субъект" и т.д.), специально разработанном для изучения современных социумов. В ней законы социальности интерпретируются как законы экзистенциального эгоизма, а социальная организация - как объективный процесс, который по степени своей объектированной упорядоченности ничем не отличается от природных процессов. И если утверждение, согласно которому сознательная деятельность людей есть выражение и продолжение объективной необходимости, имеет какое-то реальное эмпирическое содержание, то оно раскрыто в со­циологии Зиновьева. В ней делается вывод, что история на современном этапе стала управляемой: это не значит, будто люди могут взять под контроль общественные условия своего существования, напротив, это означает, что от них уже мало что зависит и они полностью стали марионетками. У Зиновьева есть замечательное сравнение э том, как развернуть колонну из нескольких человек и как развернуть целую армию. Чтобы развернуть армию, нужна самостоятельная штабная работа, специально разработанный детальный план, как это сделать, - словом, это управляемый процесс в отличие от движения малой колонны, которое протекает стихийно. Но при этом степень свободы в случае армии неизмеримо меньше. Объективность истории в форме управляемого процесса - какая великолепная идея! Это вам не публицистические утверждения о конце истории, а глубокое обобщение особенностей современного этапа разви­тая общества. Раньше социальные мыслители полагали, что объективный мир заключает в себе некий благой смысл, который понимался одними как провидение, другими сак мировой разум, третьими как закономерное развитие и т.д. Считалось, например, что какими бы деструктивными ни были сознательные действия отдельных людей и их объединений, они не могут поколебать железную поступь истории, что многообразные частные пороки суммируются в итоге в общее благо. Социология Зиновьева предлагает совершенно иное видение предмета.

Зиновьев выработал свое понимание человека и человеческого мира. Однако понимание не было его самоцелью. Идеал созерцательного блаженства Зиновьеву совершенно чужд, он был натурой деятельной, порой казалось, что он - сплошной сгусток энергии. Понимать, чтобы жить с пониманием, - такова была его установка. Этим в немаловажной степени объясняется то, что свои социологические и философские взгляды Зиновьев излагал в литературной форме, соединил категориальный анализ человека и общества с их наглядным индивидуализированным изображением.

Все усилия Зиновьева были нацелены на то, чтобы включить понимание в собственную жизнедеятельность в качестве ее существенного фактора. Отсюда - его зна­менитая дерзкая формула: я есть суверенное государство. Подобно тому, как государство является государством в той мере, в какой оно способно обеспечить свой суверенитет, так и человек, по Зиновьеву, является человеком в той мере, в какой он способен к понимающе-ответственному поведению. Здесь мы подходим к завершающей, итоговой части зиновьевского универсума - к его этике, обозначенной им как учение о житии, или Зиновьйога.
Жить с пониманием означало для Зиновьева, прежде всего, свидетельствовать истину в том виде, в каком он ее постиг. Никогда не говорить то, чего ты не думаешь, и никогда не бояться сказать то, что думаешь, т.е. жить, оставаясь в русле своего собственного понимания. Это очень нелегко, это бесконечно трудно - подчинить все про­чие мотивы, все прочие соблазны, многочисленные и сладостные, одному мотиву, одной страсти - верности истине. Зиновьев умел это делать. Он умел противостоять идеологическому прессу, общественному давлению, умел сказать "нет", когда все говорили "да". Многие даже подозревали его в том, что он находил удовольствие в том, чтобы выска­заться иначе, чем все, что он был принципиальным вопрекистом. Я так не думаю. Вспо­минается такой эпизод. После долгой вынужденной эмиграции А.А. Зиновьев впервые появился в Институте где-то на рубеже 90-х годов и выступал в битком набитом Крас­ном зале. Среди прочего его спросили, как он относится к А.И. Солженицыну и А.Д. Сахарову. Он отреагировал на вопрос крайне раздраженно и сказал примерно следующее: "Зачем Вы меня спрашиваете об этом? Нельзя мне задавать такие вопросы. Вы же знаете: я говорю, что думаю. Деланные они фигуры! За ними стоит ЦРУ". Очень показательный эпизод. Зиновьеву вряд ли нравилось эпатировать публику, вообще го­ворить то, что может не понравиться ей. Он мог и умел слушать, мог просидеть молча, даже если он не согласен с речами окружающих. Но он не допускал ситуаций, чтобы отмолчаться, руководствуясь какими-либо соображениями практического благоразумия. И если ему приходилось говорить, то он не отклонялся от фактов и истины в своем понимании. Не имело значения, один человек перед ним или большая аудитория, находится он в дружеском кругу или в официальной обстановке, говорит ли со взрос­лым человеком или с ребенком. Подсистема его личности, связанная с пониманием, работала автономно и имела абсолютный приоритет.

Жизнеучение Зиновьева не исчерпывается, конечно, верностью истине. Оно было очень конкретным, содержало массу правил, самых разнообразных, включая, например, и то, как сидеть на стуле. Он даже говорил, что его жизнь является экспериментом, который он ставит над самим собой. Что он никому не стал бы советовать повто­рить такой эксперимент. Да это, полагал он, и невозможно. Невозможно не потому, что он лучше других, а просто потому, что он - это он. Другой человек должен практиковать другой эксперимент, выработать собственную жизненную программу. Урок Зиновьева состоит в том, что время общих нравственных программ, категорических императивов прошло, если оно вообще когда-либо существовало. Нравственные программы должны стать единственными, как единственна каждая человеческая личность. В этике надо двигаться не от общего к единичному, а от единичного (единственного) к общему.

Жена Зиновьева Ольга Мироновна, на руках которой он умирал, умирал в полном сознании всего происходящего, рассказывает. Она спросила его в последние мгновения, нет ли чего-нибудь, что он хотел бы ей еще сказать. Зиновьев (с ее слов) ответил: "Все, что я хотел, я сказал в своих книгах". Разве может быть большее доказательство того, что книги Зиновьева и его жизнь суть одно и то же?!

В.И. Толстых (доктор философских наук, Институт философии РАН).

Драма признания и востребованности. Если верно, что философия множественна, многолика и личностна по природе предлагаемого ею знания, то в развитии русской философии со­ветского периода Александр Зиновьев, бесспорно, занимает особое место и положение. Он ни на кого не похож, его ни с кем не спутаешь, и созданная им система, как хо­рошо показал А.А. Гусейнов, достойна самого пристального внимания и изучения. Между тем именно этого и такого (!) внимания-понимания он пока не получил, что лично мне кажется странным и абсолютно несправедливым. На драме признания и востребованности творчества Александра Александровича Зиновьева я и хочу оста­новиться.

Речь не о внешних признаках востребованности и признания, на мой взгляд, вполне достаточных, чтобы довольными были и общественность, и сам Зиновьев. Книги его, пусть и с некоторым опозданием, на родине выходили и выходят беспрепятственно. Хорошими тиражами (для нынешнего времени) и пользуются успехом, спросом у читателей. Вот и сейчас, одна за другой, вышли сразу две монографии: "Фактор понимания", итожащая основные идеи и философскую позицию автора, и книга-завещание "Иди на Голгофу", вместе с социологическим романом "Гомо советикус", где излага­ется его "учение о Житии". Нет недостатка и в словесных признаниях, которые он по­лучил и познал еще при жизни. Удостоившись таких высоких эпитетов и оценок, как "выдающийся русский мыслитель XX века", "гений социальной мысли", "Моцарт социологии". Да он и сам знал, что собой представляет и заслуживает. Что, кстати, делает человека, по моему разумению, не сильнее, а слабее. Отвлекает от дела, мешает со­средоточиться, тешит самолюбие и возбуждает гордыню. Я вспоминаю другого дорогого мне человека - поэта Григория Поженяна, который часто говорил, что ему "все недодали - и власть, и общество, и друзья, в том числе ты - Валентин". Тогда-то я и сочинил свою самодеятельную формулу - "люблю гениев, которые не знают, что они гении".

Кто такой Зиновьев и что он собой представляет, по натурехарактеру и своим творениям, сегодня знают многие. А кто-то сам догадается, прочитав даже одну-две книги. На признание власти надеяться и рассчитывать нельзя: не любила его совет­ская власть, не более "любезна" и антисоветская. И это понятно: какой власти понравится человек, громогласно объявляющий себя "отдельным и самодостаточным государством". Особенно нынешней, которая пока еще только пытается внушить себе и другим, что она "суверенная". Да и сам Зиновьев не из тех, кто согласится на выделенный ему кем-то "свой шесток". Я был его другом почти во все времена, голосовал за исключение его из партии, пользовался его доверием и любовью десятки лет. Поэтому знаю, что говорю.

Скажем, я давно заметил странное отношение к феномену Зиновьева нашей мыс­лящей и пишущей братии, так называемой интеллектуальной элиты. Явно им в чем-то недовольной и раздраженной, но не проговаривающей своих претензий. Еще с той по­ры, когда она узнала, прочитала "Зияющие высоты", где ей, элите, попало "по первое число". Зиновьева она явно побаивается, вступать с ним в прямой диалог не решается, что и побудило меня в начале 90-х годов выступить с большой статьей в "Независимой газете" под явно провокативным заглавием "Вы что, боитесь Зиновьева?" Это было буквально накануне 70-летия философа и писателя, и я позволил себе высказаться откровенно с первых же строк: "Когда Зиновьева вместе с семьей изгоняли из страны, никто, насколько помнится, не протестовал, не возмущался и не требовал от властей прекратить преследование этого честного ученого и мужественного человека... Вре­мена изменились, но, видимо, не настолько, чтобы с уважением и вниманием отнестись к любой серьезной, но противостоящей господствующему умонастроению точ­ке зрения..."

Статья была написана в тот самый момент, когда началась ельцинско-гайдаровская терапия по "обновлению" и "возрождению" России. Думаете, кто-нибудь откликнулся - поддержал, или, наоборот, возмутился самой постановкой вопроса? Ни приве­та, ни ответа. И так до сих пор. Наша самая-самая честная, смелая, гражданственная интеллектуальная элита прошла мимо, как бы не заметив, и феномена превращения перестройки в "катастройку", и мимо знаменитой - попавшей в десятку! - зиновьевской формулы "целили в коммунизм, попали в Россию", и многого другого, что он уже тогда написал о постсоветской России.

Попробую объяснить, почему я тогда пытался инициировать диалог Зиновьева с инако - чем он - мыслящими. Желание и стремление возникли чисто ситуативно, во время встречи с ним в Мюнхене, и смуты-растерянности в России, бросившейся в омут скороспелых и явно непродуманных, авантюристических решений и действий. Присутствие Зиновьева могло бы оказать оздоравливающее воздействие. Наивность моих желаний и ожиданий обнаружилась достаточно скоро. Восторжествовал угарный энтузиазм новоявленных большевиков - неолибералов, взявших на вооружение принцип "до основанья, а затем". Они, видимо, решили: пусть Зиновьев продолжает упражняться в разъяснении коммунальности "реального социализма" и индивидуализма "западнизма", а они продолжат начатое ими дело возврата России из ада "ужасного социализма" в лоно "светлого капитализма". Была и моральная причина моей инициативы. Чувствуя свою вину за молчание, когда Зиновьева с семьей изгоняли из страны, очень хотелось, чтобы Зиновьев вернулся на родину. Хотел этого, конечно, прежде всего, он сам, потому что Россия для него никогда не была "этой страной", и его не надо пу­тать с теми нашими интеллектуалами, которые не стесняются и сегодня заявлять, что с удовольствием покинули бы страну, если бы смогли. Зиновьева, истинно "русскую душу", никакой Запад с его благополучием сделать счастливым не смог бы. О чем он говорил и писал неоднократно и без интеллектуальных выкрутас.

В Россию Зиновьев вернулся, а диалога так и не получилось. И отнюдь не по вине Зиновьева, с которым (жаловались!), действительно, трудно спорить и в чем-либо убеждать. Но вполне возможно, в чем я убедился и в практике личного общения, не всегда с ним соглашаясь, и на публике. Я организовал несколько заседаний клуба "Свободное слово". Первое, без его присутствия (1991) - на тему "Советское общество и советский человек. Точка зрения Александра Зиновьева". Кстати, именно на этом обсуждении и возникла своего рода "загадка Зиновьева", странное и во многом парадоксальное восприятие самого этого феномена, побудившее меня написать вышеназванную статью в "Независимую газету". Второе в 1993-м, уже с участием Александра Александровича, весьма бурное, с жесткими вопросами и не менее жесткими и откро­венными ответами. Пожалуй, это было первое (увы, и последнее) прямое столкновение Зиновьева с его оппонентами, а то и просто недоброжелателями. Мои симпатии, как и большинства членов Клуба, были на стороне Александра Александровича. Но суть дела не в симпатиях, а в позициях и взглядах, где Зиновьев выглядел гораздо сильнее и убедительнее.

Невнимание, а по сути замалчивание зиновьевских размышлений, суждений и выводов объясняют чем угодно, но не содержанием и смыслом заявленных позиций и оценок событий.
Скажем, абсолютным неприятием его точки зрения, но без изложения и уточнения того, в чем именно он не прав, и почему он так резко отзывается о порыве и усилиях России "капитализироваться". Объяснить, отчего это на смену квази-социализму при­шел квази-капитализм, и "какой Сталин вместе с Берия" виноват в нынешних злоключениях России.

Кто-то ссылается на обыкновенную зависть. Везет же человеку: "Советы" не пускали его за границу, а потом туда же его и "выгнали", а он возьми и напиши там 25 книжек, да каких - про мир и общество, в котором мы живем, и куда мы сейчас движемся, и что нас там ожидает. Прошло всего четыре года после запуска "политики ре­форм", а он уже в 1996 г. выпускает на родине книгу под названием "Посткоммуни­стическая Россия". Назовите альтернативную ей в нынешнем 2007 г., с объяснением благ и счастья, обрушившихся на многострадальную Россию. Не назовете! То-то же! И хотя, безусловно, есть чему позавидовать - не в зависти суть дела и интересующей нас проблемы.

Думаю и уверен в том, что истинная причина таится в самочувствии, интеллектуальном и гражданском банкротстве нашего интеллектуального сообщества. Оно, пря­мо скажем, плачевное и препоганое, несмотря на все внешние успехи и достижения. Не буду голословным, покажу на конкретных примерах.
Первый. В 1983 г. Андропов признался и сказал, что мы не знаем общества, в кото­ром живем. В то время как три года назад, в 1980 г., в Швейцарии вышла книга Зиновьева "Коммунизм как реальность", переведенная сразу на несколько языков и получившая престижную премию Алексиса де Токвиля. Шеф КГБ и потом генсек партии, конечно, знал о появлении такой книги, тем более, что участвовал в принятии решения о высылке философа, написавшего "об обществе, в котором мы живем" еще раньше - в "Зияющих высотах" и "Светлом будущем". Но это Андропов, политик и силовик, а что может сказать по этому поводу наша интеллектуальная элита, пусть даже годы спустя, когда "Коммунизм как реальность" появился в России (1994)? А никто и ничего - по сей день. Зато охотно читали и комментировали, что по этому поводу сказали и написали Ципко и Новодворская.

В этой, как и в через год написанной книге "Кризис коммунизма", Зиновьев подробно описал реальное коммунистическое общество с законами его жизнеустрой­ства, человеческими отношениями и ценностями, нормами общежития и психологией граждан. Разумеется, в первую очередь хорошо знакомый и изученный им советский коммунизм, который он нисколько не приглаживает и не апологетирует. Симптоматично, что уже тогда он спрогнозирует конечную станцию перехода от коммунизма к новому жизнеустройству, обозначив ее предельно кратко и выразительно - колониальная демократия, а всю посткоммунистическую эпоху назовет эпохой постдемократии. Сейчас, когда в голос заговорили о так называемой суверенной демократии, смысл и содержание которой неизвестны даже авторам данного термина, проницательность Александра Александровича выглядит просто даром провидения.

Второй. Зиновьев написал книгу "Западнизм" - о Западе, куда мы устремились, я бы сказал, сломя голову ринулись, чтобы нагнать отставание и приобщиться к про­грессу, который у нас теперь ассоцируется со всем "западным". Описал его так же, по-зиновьевски, жестко и хлестко.

Нашим либералам это, естественно, не понравилось. "Нормально, Константин!" -сказал бы сатирик. Так вступите с ним, то есть с Зиновьевым, в полемику, покажите ему, прожившему на этом Западе целое "очко годов", а одновременно - и читателям, как он не прав в своих "измышлениях", что он ничегошеньки на этом самом Западе не узрел и не понял, и т.д. и т.п.

Нелицеприятная, но объективная оценка Запада, его достижений и ценностей, безусловно, заденет за живое любого "западника" - американиста или европоцентриста. А его описание советского общества и цивилизации как более органичного и человечного варианта "конца истории", полагал я, возмутит, приведет в неистовство любого антисоветчика. Зиновьева, давно и резко критикующего массовое низкопоклонство сограждан перед Западом, такой реакцией на его неприятие "лучшего из миров", конечно, не смутишь и не проймешь. Но она была бы понятной, и общественности было бы интересно услышать нечто членораздельное.

Не тут-то было. Опять никто не шелохнулся, не возразил и не возмутился. Тут уже жe зависть и не раздражение, а нечто иное выступило на первый план, в чем и признаться неловко. Зиновьевская критика-аналитика была слишком прицельно и плотно связана с реальностью, а с нею не очень поспоришь. Она, как говорится, налицо, от такая, какая есть, и ничего здесь не убавишь и не прибавишь. Потому что "катастройка" продолжается, меняя лишь облик, но не содержание, и современное западное общество, взятое за образец и ориентир для подражания, являет собой, буквально по Зиновьеву, не что иное, как общество "денежного тоталитаризма", со своей сверхэкономикой, всевластием олигархий и бюрократии, манипулирующих потребностями и инстинктами людей с помощью идеологии и массовой культуры. Это видят, знают и сознают многие трезво мыслящие западные аналитики и деятели культуры, но упрямо не замечают и игнорируют наши интеллектуалы - неолибералы. Тем хуже для них, точнее, для нас, втянутых в этот явно непродуманный социальный эксперимент.

Третий. Не знаю, как других читателей, а лично меня потрясла мысль-вывод, которой заканчивается его посмертная книга "Фактор понимания": "Если в двух словах подвести итог эволюции человечества за прошедшую историю, он уложится в однуединственную фразу: человечество как целое утратило смысл самого своего социаль­ного бытия. Оно убило сам фактор своего понимания... Наиболее вероятный конец человечества - воинствующая глупость. Человечество погибнет от своей глупости". По-своему и своими словами к этому заключению подошел и я, пытаясь разобраться в проблеме, обозначенной мною как "парадокс человека". Мне понятны тревога и со­мнение Зиновьева, фиксирующего интеллектуальную и познавательную катастрофу современного человечества, явно не осознающего нависающей угрозы самоуничто­жения. На это указывают и спорадические обращения и призывы отдельных интеллектуалов к человечеству задуматься и одуматься, понять и объединиться вокруг идеи собственного спасения и сбережения.

Для Зиновьева это одна из ключевых философских и социальных проблем челов­чества. Он подробно ее рассматривает и в контексте эволюции "глобального человейника", и под углом зрения остро поставленной им проблемы управляемости мировыми процессами. К этому можно и нужно добавить проблему способности и готовности интеллектуальной элиты критично и объективно взвесить и оценить нравственный потенциал человека и человечества. На предмет выяснения того, возможна ли в принци­пе смена парадигмы их цивилизационного развития. Показав и доказав, насколько он искусен и конгениален в создании разного рода "чудес" техники и организации своего быта, человек обнаружил полное бессилие справиться и обуздать свой поистине нена­сытный эгоизм. Ради своего индивидуального выживания и самосохранения он противопоставил себя миру, природе, другим людям, отчуждаясь от них, а тем самым и от себя, поскольку сам является частицей этого мира - природного и человеческого. Способен ли он, такой умный и талантливый, справиться с собой, с целым ворохом своих инстинктов и предрассудков, выработать новую парадигму или кардинально пересмотреть старую, нынешнюю? И об этом тоже можно поговорить и поспорить с Зиновьевым, вступив с ним в честный и серьезный диалог.

А.И. Фурсов (кандидат исторических наук, директор Института русской истории РГГУ).

Прежде чем перейти к запланированному выступлению, хочу отреагировать на важный вопрос, который поднял В.И. Толстых, - о причине, точнее, причинах невостребованности Зиновьева, о заведомом, можно даже сказать, нарочитом, априор­ном неприятии его идей и работ значительной частью "научной интеллигенции".

Если оставить в стороне возможное эмоционально-личностное неприятие как при­чину частного порядка и говорить об общих ("тотальных") причинах, то, на мой взгляд, главных причин - две. Одна из них - интеллектуальная, другая - социальная, связанная со спецификой среды, в которой работал Зиновьев.
Интеллектуальная причина заключается в следующем. Для того чтобы разбирать отдельные работы Зиновьева или отдельные аспекты его творчества, нужно хорошо понимать его систему в целом. Для того чтобы понять систему Зиновьева, надо погру­зиться в его творчество в целом, реконструировать его ("чтобы понять вещь, надо ее сделать" - Софокл), т.е. проделать значительную по объему и сложности интеллек­туально-теоретическую работу, которая далеко не всем по силам.

Вторая причина сложнее. Когда мы говорим о персонификаторах интеллектуаль­ного труда, то автоматически заярлычиваем всех их как "интеллигенцию" ("научную", "творческую" и т.п.). Думаю, это ошибка. За термином "интеллигенция" скрываются, как минимум, два совершенно разных социальных и профессиональных типа. Пер­вый - профессионалы интеллектуального, умственного труда, т.е. те, в чьей деятельности профессионально-специализированная функция, обусловленная задачей поиска истины и предметом исследования, доминирует над прочими. Второй - это собственно интеллигенция, т.е. такой сегмент работников интеллектуального труда, в деятельности которого статусный и потребленческо-символический аспекты доминируют над интеллектуально-профессиональными, содержательными. Речь идет, во-первых, о по­треблении символов и образов, которое, кстати, тоже носит статусный характер - в советском обществе это было, прежде всего, статусное потребление западных идей, образов, книг, кинофильмов и т.д.; во-вторых, о претензии на исключительную монополию на такое потребление и на интерпретацию "потребляемых" объектов. Все это, естественно, за счет и в ущерб профессии, делу, которое оказывается чем-то второстепенным.

"Средний массовый интеллигент в России (а тем более совинтеллигент и эрэфинтеллигент. -А.Ф.) большей частью не любит своего дела и не знает его. Он - плохой учитель, плохой инженер, плохой журналист, непрактичный техник и проч. и проч. Его профессия представляет для него нечто случайное, побочное, не заслуживающее уважения. [...] Того, кто является выразителем самостоятельной мысли, окружает и теснит глухая злоба", - писал А.С. Изгоев в начале XX в. В конце XX в. Дм. Галковский зафиксирует: "Интеллигенты, сознавая свою второсортность, подсознательно завидовали людям, имеющим, по их мнению, серьезную профессию". Ну а сам Зиновьев просто отметил: одно из главных препятствий на пути научного познания - ги­гантская армия людей, формально занятых в науке, но относящихся к ней не как к по­иску истины, а как к средству добывания жизненных благ и жизненного успеха (из­вестность, степени, звания, награды), т.е. занимающихся не делом (профессия), а делишками по поводу и на фоне дела и сущностно являющихся вторичными.

Если интеллектуалы-профессионалы предпочитают работать либо в одиночку, либо в группе единомышленников, то интеллигенты (речь, подчеркиваю, идет о социальной характеристике, а не о личностно-человеческой) организованы в кланы; более размытая структура - салон (сегодня - тусовка, группирующаяся вокруг определенных изданий, чаще всего интеллигентско-богемного замеса).
Если профессионал, как правило, существует в качестве индивидуального социаль­ного индивида, не склонного к жизни в иерархически организованном сообществе ("Ты, царь: живи один"), то интеллигенция чаще всего выступает как коллективный социальный индивид разной степени сплоченности (от группировки до стада/стаи alaкиплинговские Бандар-Логи). Этот коллективный индивид имеет свои формы (кла­ны), иерархию, ритуалы, дисциплину, ценности, фобии, психо- и социопатологии, культурных героев и табу, авторитетов и "фюреров". В производственных ячейках противоречие профессионалы-интеллигенция, как правило, выступает в форме "личность-коллектив": профессионалов стремятся давить от имени и по поручению кол­лектива. Или стремятся, если есть возможность, просто не допустить в коллектив, на то поле специализированной деятельности, где профессионал очень быстро может продемонстрировать "оппонентам", что их деятельность близка к тому, что Зиновьев называл "балетом безногих".
У интеллигентов и профессионалов в сфере интеллектуального труда разные цели, задачи и стратегии. Для профессионала главное - содержательная деятельность, профессиональный поиск истины (это в то же время есть социально-антропологическое и метафизическое качество данного типа). Для интеллигента как непрофессио­нального (или малопрофессионального) интеллектуала главное не субстанция, а функция, внешние атрибуты, статусные отношения, реализация которых варьируется от чиновничьей карьеры, коллекционирования должностей и званий (у профессионалов это, как правило, редкий, побочный или просто случайный продукт профессиональной деятельности, но это - исключение, которое подтверждает правило) до безопасной фронды по отношению к системе; этим часто пользуются не способные ни к к профессиональной, ни к чиновной карьере полные бездари, которые таким образом обретают статус и известность. В крайних случаях место фронды может занять активная критика системы (особенно если критики чувствуют поддержку Запада, а сама критика хорошо "спонсируется")- Это путь, пройденный многими диссидентами; среди последних, помимо людей психически неадекватных (см. об этом у В. Войновича в "Портрете на фоне мифа" - М.: Эксмо-пресс, 2002. С. 143-144), было много таких, для кого диссида стала средством компенсации профессиональной несостоятельности, а то и личностной ущербности. Кто из них есть кто и кто был кем, со всей очевидностью выявилось после крушения коммунизма, в 1990-е годы.

Попробуйте оторвать профессионала от письменного стола или лаборатории посу­лами должности или публичности. Интеллигент же, в отличие от профессионала, лег­ко смывается из "своей" сферы оргдеятельности в политику, во фронду, в революцию, в административную систему, т.е. подальше от содержательных форм и структур дея­тельности и поближе к власти, статусу и потреблению (в студенческие годы этот тип узнаваем в комсомольских активистах, "полупрофессионалах" самодеятельности, КВН и прочих форм дрыгоножества). И - объективно - чем больше таких персонификаторов умственного труда покидает эту сферу, тем лучше. Особенно много не­профессионалов покинуло сферу интеллектуального труда в период перестройки; все они ушли в "оральную политику", составлявшую важнейший аспект горбачевщины - в реальную политику и уж тем более во власть их за редчайшими исключениями не пустили.

Поскольку профессиональные интеллектуалы и интеллектуалы статусно-потребленческие (т.е. интеллигенты, они же - непрофессиональные интеллектуалы, интеллектуалы без "полезной специальности") работают на одной площадке и являются двумя совершенно различными социальными типами, между ними объективно существует серьезное, по сути антагонистическое социоантропологическое и метафизическое противоречие. Это не значит, что нет противоречий в среде самих профессионалов, с одной стороны, и в кланах и салонах интеллигенции, с другой - есть, и еще какие. Достаточно вспомнить 1930-е годы, когда интеллигенты писали друг на друга доносы и сажали в тюрьму, а потом все свалили на систему и ее главного злодея. И тем не менее, эти противоречия не являются сущностно-антагонистическими, да и писали представители интеллигенции, главным образом, на профессионалов.

Необходимо также отметить надуманность и фальшь противоречия "чиновники (бюрократия)-интеллигенция", под которым подразумевается противостояние некомпетентной, коррумпированной и лишенной души и идеалов бюрократии и чистой и самоотверженной интеллигенции. На самом деле противоречие есть между профессионалом как персонификатором содержательных форм деятельности и чиновником, отчужденным (как и полупрофессионал-интеллигент) от содержательных форм деятельности и способным лишь имитировать их.

Между большей частью чиновничества и большей частью интеллигенции противо­речия минимальны и носят, главным образом, внешний, "символическо-договорной" характер, демонстрация которого выгодна обеим группам. Более того, значительная часть чиновничества и интеллигенции составляют единый социальный кластер (в него входит также часть богемы, а в современных условиях - еще и работников СМИ). Об­щий знаменатель для составляющих частей кластера - содержательная имитатив-ность (или имитативная содержательность) деятельности, ее статусно-символический и потребленческий характер. Между "содержательным" чиновником, т.е. профессионалом бюрократического труда, и профессионалом-интеллектуалом серьезных про­тиворечий быть не может. А вот между профессионалами и интеллигенцией они ест! и носят антагонистический характер.

Первые объективно мешают жить второй, создают у нее чувство неполноценности, бессодержательности. Самим фактом своего существования, не говоря уже о со держательных профессиональных достижениях, профессиональные интеллектуалы девальвируют образ и смысл жизни интеллигенции, а самое главное — ее смысловую и клановую иерархию, систему ценностей, статусно-символические достижения, бросая ей, подобно Алисе из знаменитой сказки, фразу "Вы всего лишь колода карт". Ясно, что профессионал - это всегда нечто неприятное для непрофессионала. "Принимая решение пробиваться за счет науки, - писал А.А. Зиновьев, - я не думал о том, что тем самым я вынуждаюсь на конфликт с самым сильным, самым неуязвимым, самым замаскированным под благородство и самым беспощадным для меня врагом, - с моей профессиональной средой". Здесь необходимо одно уточнение: профессиональной в описательно-назывательном, формальном смысле; по сути же речь идет о конфликте профессионалов и интеллигенции в сфере-среде интеллектуального труда.

Сказанное выше не имеет своей целью принизить интеллигенцию и возвысить профессионалов, нарисовав черной краской одних и белой - других, доказать, что од­ни - плохие, а другие - хорошие. Речь совершенно о другом - о фиксации принципиально различных типов умственного труда. Это тем более необходимо, что представи­тели интеллигенции более или менее понимают или, как минимум, чувствуют свою социальную природу и верно идентифицируют себя и себе подобных ("ты и я - мы одной крови" - при этом нередко значительную узнавательную роль играют общие мифы и особенно фобии и социопатологии). А вот профессионалы интеллектуально­го труда часто воспринимают себя как представителей интеллигенции, ошибочно идентифицируют себя с ней и в связи с этим не понимают, почему не находят общего языка с представителями (как им кажется) их же среды, природу своих конфликтов или, как минимум, противоречий с ней и в ней. Как говорится, "кто не слеп, тот видит", и одна из главных задач профессионалов интеллектуальной сферы - осознание и(или) выработка своей собственной идентичности, а не растворение в социально чуждом кластере "чиновник-интеллигент-богемщик".

Как показывает практика, при столкновении двух типов носителей интеллектуального труда главное стремление непрофессионала - "унасекомить" (одно из любимых словечек А.А. Зиновьева) профессионального интеллектуала и как профессионала, и как носителя целостных и содержательных, т.е. неимитативных сторон жизни (т.е. как принципиально иное социоантропологическое существо). Ну а когда унасекомить нельзя, то можно игнорировать, делать вид, что нечто не существует или не является серьезным.

Для меня реакция на Зиновьева - бесспорного профессионала интеллектуального труда с предельно выраженной индивидуальной социальной стратегией ("я - суверен­ное государство в одном лице"), выработанной в противостоянии не только и даже не столько советской системе, сколько своей социопрофессиональной среде, уже давно стала одной из лакмусовых бумажек, одним из тестов на выяснение социальной типо­логии внутри сферы интеллектуального труда. Речь не о том, чтобы хвалить или ру­гать Зиновьева, соглашаться или не соглашаться с ним (я, например, при исключи­тельно высокой оценке творчества Зиновьева, в большей степени не согласен с ним, чем согласен). Речь о другом - о готовности к восприятию, к содержательному освое­нию, к диалогу, к пусть критическому, но серьезному анализу. За этой готовностью (или неготовностью) как раз и просматривается серьезнейшее видовое (социально-ан­тропологическое) противоречие в сфере интеллектуального труда, о котором я гово­рил выше.

Далее я хочу остановиться на трех вопросах:

  1.  место А.А. Зиновьева в русской истории;
  2.  место А.А. Зиновьева в истории коммунистического строя, точнее, в его зрело-поздней, брежневской фазе;
  3.  А.А. Зиновьев и некоторые тенденции 1970-1980-х годов в изучении социаль­ных процессов.

В русской истории perseсуществовали три властные централизованные структу­ры: Московское самодержавие, Петербургское самодержавие и коммунистический строй. Так получалось, что в конце существования каждой из этих структур, в период их ослабления под бременем накопившихся проблем различной исторической дли­тельности, когда противоречие между властью как моносубъектом и "остальным" об­ществом достигало значительной остроты, и это общество (или отдельные его груп­пы) начинало претендовать на долю в моносубъектности, происходило следующее. В социуме появлялся индивид, в котором (в силу его личных особенностей, с одной стороны, и социальных обстоятельств, с другой) острота властно-общественных про­тиворечий достигала максимума остроты и накала и который поэтому становился мо­дельным воплощением всего антисистемного в одном лице, так сказать, антисистемой в одном лице, и его личное противостояние Власти приобретало характер противосто­яния двух моносубъектов, двух систем.

В конце Московского самодержавия таким индивидом был Аввакум, в конце Петербургского - Лев Толстой, в конце комстроя - таких персон оказалось две: Солженицын и Зиновьев. При этом, однако, если Солженицын вел свою игру с советской системой, активно опираясь на Запад и на некое общественное движение, а точнее, ис­пользовал их в своих лично-системных интересах (в этом смысле Солженицын равен и рядоположен диссидентскому движению), то Зиновьев, во-первых, не играл, а жил - двигался в своем направлении, что автоматически, как бы он сам ни относился к си­стеме, выталкивало его в противостояние. Во-вторых, в этом противостоянии Зино­вьеву не на кого было опереться, кроме самого себя (и своей семьи). Это было в чистом виде противостояние Индивида-системы и Системы, без всяких путавшихся под ногами "движений" и т.п.

Что сближает "концы и начала", Зиновьева и Аввакума? Прежде всего, неприми­римость в отстаивании своей позиции, бескомпромиссность. Оба - "гол как сокол": ни поместий, ни счетов в банках. Ни одному из них Запад не помог бы, не заступился: во времена Аввакума "Запада" как такового еще не было, а если бы и был, то тогдашней Русской Власти на его "общественное мнение" было глубоко плевать; что касается Зиновьева, то он к моменту выхода "Зияющих высот" не был известен на Западе и не был активным участником в "холодной войне" на стороне Запада, а следовательно...

У обоих - мощный темперамент, заряженность на полемику. Оба воевали факти­чески "против всех", их фронт - без флангов. Обоим - Аввакуму раньше, Зиновьеву -позже - пришлось стать свидетелями крушения тех социально-духовных миропоряд­ков, с которыми они себя соотносили положительно или отрицательно. Правда, Авва­куму пришлось испытать приход "его Антихриста" один раз, а Зиновьеву - дважды Последний сначала считал трагически неизбежным захват всего мира коммунизмом в наступление "коммунистического царства" (по поводу воплощения коммечты в реальность Зиновьев писал: "Я даже рад, что скоро сдохну, I Не встретясъ наяву с меч той"), а затем, уже в 1990-е гг., когда крушение коммунистической мечты обернулоа крушением России и торжеством западных хозяев "глобального человейника". В любом случае, Аввакум и Зиновьев - люди, пережившие крушение надежд (неслучайно один из сборников зиновьевской публицистики называется "Без иллюзий", другой -"Ни свободы, ни равенства, ни братства").
В известном смысле Зиновьев - это Аввакум коммунистической эпохи, сменивши! религиозную рационализацию противостояния власти на научно-философскую, отказавшийся в этом противостоянии от Бога в качестве опоры ("лишняя гипотеза") и опирающийся только на самого себя. Зиновьев - это линия Аввакума, доведенная до логического конца и обогащенная достижениями XX в., как научными, так и психологическими (хотя, думаю, в реальности Зиновьев и Аввакум, скорее всего, были бы если не врагами, то противниками. Нет, скорее, все-таки врагами).

Наконец, еще одно сближает Аввакума и Зиновьева: оба знали свой народ, знал ему цену и не имели на сей счет никаких иллюзий.

В 1970-1980-е годы оппозиционная режиму мысль выдвинула несколько проектов общественного развития. В центре внимания оказались два из них - А. Сахарова ("либеральный") и А. Солженицына ("почвеннический"). Их и противопоставляли друг другу. Но был и третий проект, причем различие между ним и двумя вышеназванным было глубже, чем таковое между последними. Речь идет о проекте Зиновьева, и дело не в том, что Зиновьев не призывал к общественному перевороту, т.е. к слому совет­ского жизнеустройства. Исходя из того, что хороших систем нет, что везде есть верхи и низы, и "пролы", используя оруэлловское словцо, всегда в проигрыше, он стремился сформулировать принципы жизни индивида в конкретном, "данном нам в ощущениях" режиме, принципы социального, а не только интеллектуального ухода в себя.

Хотя, с точки зрения стратегии жизни и выживания при коммунистическом порядке вообще и одиночки особенно, "программа Зиновьева" исключительно важна, я хочу обратить внимание на другое. Желали они того или нет, но Сахаров и Солженицын объективно рассуждали с перспективы новых, в советское время еще не сформиро­вавшихся и лишь намечающихся пунктиром господствующих, элитарных групп, но­вой, посткоммунистической власти, по сути разрабатывая - "крот истории роет мед­ленно" и "дальше всех пойдет тот, кто не знает, куда идет" - стратегии посткомму­нистических элит, для того периода, когда коммунизм рухнет, и ему на смену придет новая система (в которой, как окажется, места для Сахарова, Солженицына и им по­добным уже не будет). Иными словами, в определенном смысле Солженицын, Саха­ров и другие выполняли за советскую верхушку ту социосистемную работу, на которую эта верхушка, испытывая "чувство глубокого удовлетворения", сама не была спо­собна, т.е. смотрели на социальный процесс с "верхних этажей" общественной пирамиды. Зиновьев же смотрел и продолжает смотреть на социальные процессы с позиций не элитария, а трудящегося, наемного работника как физического, так и ум­ственного труда.

Конечно же, ни Сахаров, ни Солженицын не собирались сознательно работать на хозяев посткоммунистической жизни и никогда этого не делали. Они стремились про­думать и предложить такую модель общественного устройства, которая в идеале устраняла бы, снимала противоречия коммунистического строя. Посткоммунистический ельцинский режим снял эти противоречия реально. То, что получилось в целом, естественно, очень далеко от замыслов Сахарова и Солженицына (хотя по-своему от­части реализовались оба проекта - и ни один полностью и до конца), но ведь и гильо­тина французской революции была далека от замыслов и идей Вольтера и Руссо. В то же время гильотино-революция и строй, оформившийся в результате и после нее в 1815-1830 гг., реально сняли противоречия того общества, которое после его крушения стали называть AncienRegimeСтарым Порядком.

Альтернативные (но в рамках одного качества) проекты Солженицына и особенно Сахарова, сами их позиции, углы зрения получили наибольшее распространение в сре­де "советской интеллигенции", той самой, по выражению Н. Климонтовича, интеллектуальной пятой колонны околопартийного истеблишмента, которая и "сварганила поверхностную, как они сами, ни о чем серьезном и глубоком слышать не желавшие, перестройку". Той самой советской "либеральной интеллигенции", которая наряду с номенклатурой и криминалом составила "социальный триумвират" антикоммунистической революции, стала одним из ее "трех источников, трех составных частей". В планах как Солженицына, так и особенно Сахарова этой квазиэлитарной группе предназначалась существенная роль, а следовательно, и привилегированные позиции после смены строя.

Позиция А. Зиновьева, такой смены не предполагавшая и имевшая адресатом про­стого человека, а не (квази)элитария, не могла быть приемлемой для сознания квазиэ­литарной группы, ложного по своей сути. Интеллигенция в России и СССР - и чем дальше от трудовой и чем ближе к привластно-богемной ее части, тем больше - счи­тала себя элитой, которой положено занимать некие позиции далеко не внизу соци­альной пирамиды. У Зиновьева было не про это. Социально-ориентированный про­ект обещал социальный или даже политический promotion. Проект Зиновьева был личностно ориентирован: "Ты царь: живи один". Ясно, что такой проект, адресован­ный "иванам в лаптях", не мог вызвать значительного социального интереса у того слоя, который видел себя в социальном авангарде (подробнее об этом см. роман В. Кормера "Наследство"). И можно понять настороженною, и переходившую нередко в неприятие и неприязнь, которую, в свою очередь, испытывали люди типа Зиновьева по отношению как к "шестидесятникам", так и к диссидентам.

Повторю: в отличие от Сахарова и Солженицына, рассуждавших о новом, лучшем по сравнению с советским, типе общества, Зиновьев принципиально исходил из того, что хороших обществ (систем, социальных устройств) не бывает. А следовательно, центральная социально-философская (социально-антропологическая) проблема - это, главным образом, выработка индивидом адекватного его целям и задачам образа жизни, т.е. строительство не общества, а личности или, если угодно, общества в себе. От­сюда - разработка средств и принципов индивидуального противостояния Системе при жизни в ней (см. "Желтый дом", "Светлое будущее", "Иди на Голгофу", "Живи" и др.).

Итак, анализируя в 1970-е гг. "реальный коммунизм" и разрабатывая проект жизни в нем, Зиновьев смотрел на социальные процессы и структуры глазами представителя не привилегированных групп, а трудящегося (и сам при этом выступал именно как трудящийся - наемный работник умственного труда). Это вполне очевидно уже в "Зияющих высотах", хотя, пожалуй, сильнее выражено в "Светлом будущем". Благодаря такому подходу Зиновьев, сам того не зная, оказался в одном потоке с очень важным направлением в мировых социально-исторических исследованиях, которое оформи лось в 1970-е гг. и которое называют по-разному: "новая социальная история", "новая история культуры".

Новым в подходе очень большой группы не связанных друг с другом ученых : США, Индии, арабских и других странах было стремление взглянуть на исторический процесс не с позиций (а следовательно, не в интересах) элит - обычных или революционных (т.е. будущих господ), а с позиций угнетенных, будь то крестьяне (Дж. Скотт/ черные рабы американского Юга (Ю. Дженовезе), социальные низы города и деревни в "третьем мире" (прежде всего, в Индии - так называемые "subaltern studies" школ! Р. Гухи), афро-азиатский мир в целом как угнетенная зона (Э. Сайд и др.). Используя наработки Э.П. Томпсона, Дж. Рюдэ и М. Фуко, эти исследователи создали принципиально новый дискурс, противостоящий как либеральному, так и марксистскому.

Парадоксальным образом Зиновьев с его научной, социальной и жизненной позицией, обусловленной советским строем, совпал с очень важным, общественно и политическим острым направлением мировой социальной мысли. Правда, ему такая "позиция" обошлась значительно дороже, чем его зарубежным коллегам. Но в данном ел чае важно не это, а то, что Зиновьев, идя своим путем, часто оказывался в авангард мировой теоретической мысли в области социальных наук, а нередко и обгонял этот авангард.
Я не хочу сказать, что взгляд на историю с позиций угнетенных - полноценная альтернатива взгляду с позиций господствующих групп или революционеров, что первым нужно заменить второе. Отнюдь нет, в таком случае мы опять получим односторонний взгляд. Однако, во-первых, такой взгляд позволяет многое увидеть иначе, создает более полную картину. Во-вторых, это очень важно как личная и социальная позиция, особенно в эпоху глобализации, когда богатство, власть и их сила объявляются глобальным (ведь вся "научная" история написана - эксплицитно или имплицитно - с элитоцентричных позиций). В известном смысле мы оказываемся перед той же проблеме которую в начале XX в. пытался разрешить К. Мангейм: возможно ли социальное знание, преодолевающее ограниченность взглядов как господствующих ("идеология"), так и угнетенных ("утопия") групп. Мангейм давал утвердительный ответ на этот вопрос и называл надклассовое социальное знание "социологией познания", но не очень преуспел в конкретной реализации последней. "Система Зиновьева" представляет, на мой взгляд, более многообещающую программу выхода за рамки классовых (как сверху, так и снизу) ограничений взгляда на реальность. В немалой степени этому способствует советская - антикапиталистическая, неклассовая - социально-историческая база его исследований, в основе которой - русский опыт и русская интеллектуальная традиция противостояния власти и эксплуатации (достаточно вспомнить М. Бакунина, П. Кропоткина и др.).
И последнее. Зиновьев - это очень многомерное явление. Одно из измерений за­ключается в следующем: Зиновьев - наглядное свидетельство того, как социальная система, в данном случае - коммунистическая, может быть не тождественна самой се­бе. В известном смысле Зиновьев - это мера нетождественности коммунистической системы самой себе, и опыт жизни Зиновьева, жизни бытия Зиновьева показывает, что в любой системе субъект не может быть сведен к системным характеристикам.

И.М. Ильинский (доктор философских наук, профессор, ректор Московского гу­манитарного университета, Президент Русского интеллектуального клуба).

Для меня большая честь - быть Президентом Русского интеллектуального клуба, продолжать дело, которое мы придумывали вместе с Никитой Николаевичем Моисеевым и Александром Александровичем Зиновьевым.

На одном из стендов в первом корпусе нашего университета есть фотография, на которой мы идем по аллее втроем. Это было как раз в тот день, когда я предложил Никите Николаевичу и Александру Александровичу встретиться у меня в кабинете и обсудить вопросы о создании Русского интеллектуального клуба. Оказалось, что Мо­исеев и Зиновьев давно знали друг друга, но не виделись более 30 лет. Они обрадова­лись встрече, долго обменивались воспоминаниями. Тогда и была решена судьба Рус­ского интеллектуального клуба.

После смерти Александра Александровича первый вопрос, который обсуждался на заседании Клуба, был назван так: "Александр Зиновьев: судьба и образ гения". Выступили все члены клуба. Это были не просто поминальные речи, но речи, в которых мы пытались осмыслить явление гения на примере конкретного человека. Эта тема имеет огромное значение - и научное, и практическое. Зиновьев часто говорил: "Мы должны переумнить Запад". Действительно, мы сегодня не можем пересилить Запад ни финансово, ни экономически, ни политически, ни с точки зрения военных вооруже­ний. В этом плане сегодня Запад намного сильнее России. И если мы хотим, чтобы Россия встала с колен, то единственный вариант - это переумнить Запад, а значит, быстрее накапливать творческий, интеллектуальный потенциал, которым она всегда славилась.

Остается вопрос понимания гениальности: что это такое - Божий дар? Наслед­ственность? Аномалия? Что такое гений, откуда он берется, по каким законам рождается, как отыскивается, как воспитывается? Что такое гений в семье, пока он мал? Что такое гений в семье, когда он уже взрослый? Из каких социальных слоев выходят гении? Должен ли гений быть обязательно высокообразованным или это совсем не так? Что должно сделать общество сегодня, что мы должны сделать сегодня, для того чтобы в России рождалось как можно больше гениев, чтобы они получали лучшие, чем ныне, условия для своего развития, для реализации идей, с помощью которых мы должны "переумнить Запад" и выиграть в той схватке, которая предложена России и которая идет вовсю прямо сейчас, в те минуты, когда мы ведем с вами этот разговор.
Мне кажется, что разговор об Александре Александровиче в этом смысле очень показательный. Рассуждая о нем, мы можем многое открыть и понять.

Но для начала - немножко истории.

Судьба распорядилась так, что шесть последних лет жизни А.А. Зиновьева были связаны с нашим вузом.
Я впервые встретился с Зиновьевым летом 1999 г. в Кишиневе на Международной конференции ЮНЕСКО. Мы заговорили о чем-то, уже не помню, и проговорили все три дня, расставаясь только на ночь. Тогда он рассказал мне о том, что хочет вернуться в Россию, что есть люди, которые ему помогают, в частности, Ю.М. Лужков подпи­сал письмо о выделении квартиры, но чиновники предлагали жилье в "хрущевках", хо­тя при высылке из СССР Зиновьев оставил квартиру на Воробьевых горах. Я пообещал ему помочь, используя свои связи. И помог. Буквально через несколько дней, когда Александр Александрович вместе с Ольгой Мироновной оказался в Москве, им предложили четырехкомнатную квартиру в Северном Чертаново, и они согласился на этот вариант. Потом оказалось, что квартиру надо покупать и стоит это 56 тыс.долл. Александр Александрович позвонил в растерянности мне из Мюнхена: "У меня нет таких денег. Что делать?" Я встретился с Г.А.Зюгановым, он позвонил В.П.Шанцеву, тот поговорил с Ю.М. Лужковым и цену снизили до 26 тыс. долл. Квартирный вопрос был решен.

В одном из телефонных разговоров я спросил Зиновьева: "А где Вы собираетесь; работать?" Он ответил: "В.А. Садовничий предложил мне должность профессор, МГУ". Я спросил: "А Вы знаете, сколько получает в России профессор?" Он сказал "Нет". "Две тысячи", - сообщил я. "Ну, так это вполне прилично", - сказал Зиновьев "Да, но две тысячи чего?" - спросил я. "Долларов, конечно", - сказал он. "Нет, рублей..." Зиновьев помрачнел: "А как же жить-то?.."

Я сказал ему, что пусть он подрабатывает в родном университете, где учился, где заведовал кафедрой логики, но его основным местом работы будет наш вуз. Мы ее создадим исследовательский центр А.А. Зиновьева и будем платить 600 долларов в месяц. В 1999 г. это были очень неплохие деньги. Зиновьев согласился. 30 июля мы оформили ему трудовую книжку, поскольку таковой у него, разумеется, не было, и он был зачислен в штат вуза. Для Центра было выделено специальное помещение с комнатой отдыха.
Именно в нашем университете Александр Александрович подготовил и издал две свои книги - "Логическая социология" (2002) и "Логический интеллект" (2004).

Однажды мы с ним крепко выпили, и у нас состоялся очень долгий и предельно откровенный разговор, как говорится, "за жизнь", в котором он с горечью сказал о тог что у него нет учеников в буквальном смысле этого слова. Тогда я предложил ему создать еще и Школу А.А. Зиновьева, а проще сказать, отбирать из тысяч обучающих!; у нас ежегодно группу наиболее способных студентов, которым бы он в течение прочитал систематизированный курс лекций, основанных на его трудах. Он с радость принял это предложение. За 6 лет Школу закончили около 300 человек – племя зиновьевцев. Каждый получил Диплом с перечнем лекций, краткой биографией 3иновьева, за его и моей подписью и университетской печатью.

После смерти Н.Н. Моисеева, возглавлявшего Русский интеллектуальный клуб нашего университета, президентом стал А.А. Зиновьев. Под его председательством состоялось 12 заседаний. Клуб обсудил десятки актуальнейших глобальных проблем развития России и мира. Опубликованы четыре книги, на выходе пятая.

Недавно один из корреспондентов, бравших у меня интервью, спросил, почему все это делал для Зиновьева? Этот вопрос мне показался странным. Зиновьев - национальное достояние, мыслитель мирового масштаба. Он мог рассчитывать на встреч) России не менее громкую и приветливую, чем та встреча, которую устроили власти России и поклонники А.И. Солженицыну. Но этого не случилось: Ельцину и его "команде" Зиновьев был враждебен. Известно, почему. Я же считал, что помочь Зиновьеву - это дело чести любого, кто сознает величие и масштаб этой личности. Я делал, что мог. Александр Александрович не раз благодарил меня за помощь. В свой книге "Исповедь отщепенца" на странице 553 он говорит об этом.
После того как Александр Александрович Зиновьев ушел от нас физически, начинается его жизнь после смерти. И мы должны с вами подумать о том, как сделать т< чтобы эта жизнь продолжалась. У А.С. Пушкина есть прекрасные слова "...душа в заветной лире мой прах переживет и тленья убежит...". Надо сделать так, чтобы душа Александра Александровича в заветном слове пережила его прах.
На самом деле все будет не так просто. Да, конечно, кое-что будет развиваться само собой. Зиновьев и дальше будет завоевывать умы все новых людей. Но нужны организационные усилия.

У гроба Александра Александровича Зиновьева неоднократно звучали слова: "будем вечно помнить". Что это значит? Все мы бренны, а память - самый бренный памятник из всех на Земле. Память сохраняется в том случае, если это кому-то нужно, более того, в некоторых случаях, если это выгодно. А если это не нужно, если это невыгодно, то память уничтожается. Мы с вами являемся свидетелями этого на примере сегодняшней нашей России. То, что не выгодно существующим властям и опре­деленным слоям общества, из памяти выкорчевывается вопреки всякой логике. Целые пласты истории исчезают, словно их и не было. Что уж говорить об отдельных личностях...

У Александра Александровича Зиновьева много трудов, мировая известность. Но я думаю, что есть люди, которые, как минимум, ничего не будут делать, для того что­бы память о нем жила и дальше, а тем более - укреплять ее. С официальными властями у него никаких особых теплых отношений никогда не было. Фигура Зиновьева в моем представлении более значительная, чем фигура того же Солженицына. Более фундаментальная, более многогранная.

На мой взгляд, Зиновьев - это гений особого рода. Редчайший гений. Почему? Да потому что гениев можно тоже по-своему классифицировать и ранжировать, при всей, казалось бы, несуразности этой идеи. Гений-математик, гений-химик, гений-поэт, гений-живописец. Если взглянуть на гения поближе, в упор, повнимательнее, то мы увидим, что некоторые из них довольно односторонние люди. Часто их выдающиеся качества развиваются за счет умаления остальных свойств и качеств личности. Иные гении - математики, физики и т.д. - в общественном сознании выглядят очень некрасиво: порочен, жаден, злобен и т.п. В истории тому множество примеров.

Александр Александрович Зиновьев интересен, на мой взгляд, тем, что он пред­ставляет собой синтетический интеллект. Он мыслил синтетически, был личностью не односторонней, а многосторонней, многогранной. И каждая грань его интеллекта - вот что важно - была выдающейся.
Если говорить об интеллекте, как о способности мыслить, о логическом интел­лекте, он величина мирового масштаба еще до того, как написал свои "Зияющие высоты" и стал знаменит как писатель и социолог.

Есть интеллект вербальный, т.е. особое, выдающееся чувство слова, понимание слова, значения слова и т.д. Зиновьев и здесь велик, признан как писатель. Его сравнивают с Салтыковым-Щедриным, со Свифтом. Я не специалист в области литературы, не беру на себя смелость продолжать эти сравнения или говорить, что они правильны. Но то, что он всемирно известный писатель и великий мастер слова - это несомненно.
Есть интеллект визуальный. Мы все смотрим, но видим по-разному. Тем более, когда речь идет о возможности изобразить, понять то, что мы видим. Александр Алек­сандрович - блестящий художник. Если бы он посвятил себя только живописанию, то, мне кажется, он стал бы великим живописцем. Вот уже три разные качества, которые он совмещал в себе.

Взять, наконец, физический интеллект Зиновьева. Он прожил 83 года. Но это 83 года - не влачения своего бренного тела по жизни. Это 83 года интенсивнейшей ра­боты человеческого организма по 12-14 часов в сутки буквально до последних дней своей жизни. Буквально! Это тоже гениальность.
Когда вы соберете все эти и другие выдающиеся качества, каждое из которых могло бы разительно выделить человека из общей массы и сказать, что он высо­коталантлив, то невероятно трудно представить себе всю мощь ума, интуиции, мощь эмоций, чувств, воображения, фантазии, умения использовать слово, зрительный ряд, соединенные в одной голове, в одной душе одного человека. Вот, мне кажется, чем интересен помимо всего прочего Александр Александрович Зиновьев: это не просто феномен, а феномен из феноменов, что выделяет его из всех прочих гениаль­ных людей.

Нам надо, когда мы будем вести работу по распространению его идей и формированию образа Александра Александровича, делать упор на эту сторону, показывать и доказывать там, где это надо, конечно, его удивительную многогранность и мощь.

Очень важно, чтобы память наша была деятельной. Очень просто сказать: "Будем помнить вечно" - и жить как жили. А помнить делами, т.е. делать что-то во имя памяти этого человека - это куда труднее. Но это нужно обществу. Мы это с вами осознаем. Даже если это не осознают многие и не хотят осознавать, мы должны это делать. Для этого надо позаботиться о том, чтобы в местах, где он родился и жил, появились какие-то знаки памяти о Зиновьеве.

Я знаю, что уже при жизни Зиновьева писались диссертации о его творчестве. Ко мне приходили за консультациями. Уже вышли книги о творчестве Александра Алек­сандровича. Вот у меня в руках книга Давыдовой "Социология Зиновьева. Путь к по­ниманию современности". Есть другие книжки. Надо поощрять все это, собирать ин­формацию. И делать все для того, чтобы такая работа продолжалась.
Но у меня есть мысль и несколько иного рода.

Мне кажется, что, делая все для утверждения в общественном сознании образа Зи­новьева как великого человека, великого гражданина, великого мыслителя, писателя, философа, социолога, мы, конечно, должны каким-то образом демифологизировать этот образ. Поскольку еще при жизни он начал обрастать мифами. Например, когда он умер, в газетах были заголовки: "Умер последний романтик-коммунист". Идея, что Зиновьев - коммунист, сознательно разыгрывалась. Говорилось даже, что он идеолог КПРФ. Об этом писали в газетах. Да, он выступал перед коммунистами, читал им лек­ции. Г.А. Зюганов говорил об этом при прощании в МГУ. Да, он был связан с ним. Но и я с Геннадием Андреевичем в хороших отношениях. Но я не член КПРФ, Зиновьев тоже не был членом этой партии. При этом я не хочу бросить камень в сторону ком­мунистов и, тем более, затевать дискуссию на тему, что такое коммунизм. В той части, где КПРФ действительно борется за социальную справедливость, против массы без­образий, творящихся в обществе, Зиновьев (и я с ним) душою с ними. Как и каждый порядочный человек.

Мне кажется, что попытка густо покрасить Зиновьева только в красный цвет не на руку распространению объективного образа Александра Александровича. Потому что (и это не надо даже и доказывать) он всеми своими трудами сказал все, что дума: о том реальном коммунизме, о пороках того реального строя, который существовал в СССР. Но он (и я с ним) видели и позитивную сторону советского строя. Да, Зиновьев оставался человеком, стремящимся к установлению социальной справедливости, хот; бы относительного социального равенства и т.д. В этом смысле, я думаю, все здесь присутствующие, всякий порядочный человек, так мыслящий, вправе сказать: "Да, : коммунист".

Но о Зиновьеве можно сказать и то, что он - суперлиберал и супериндивидуалист. Поскольку кто может так сказать: "Я - государство, состоящее из одного человека" Только человек, чувствующий себя абсолютно свободным, сознающий свою исключительность, индивидуальность. Кто демонстрировал абсолютную индивидуальную независимость от любого давления со стороны государства, будь то государство социалистическое или западное? Зиновьев. Он был абсолютно свободен, прежде всего, интеллектуальном плане. В этом смысле он был подлинным интеллигентом, то ест человеком, всегда находящимся в оппозиции к власти. И в этом смысле его можно назвать суперлибералом.

Могут ли в душе одного человека ужиться два этих антагонистических качества А я думаю, да. Вопрос зависит от того: ты фанатик той или иной идеи или ты прост человек, который стремится найти истину, служить истине, которая часто все-так (не всегда, но часто!) лежит посередине? В данном случае между коммунизмом и либерализмом.

Такова моя точка зрения. Так я понимаю Зиновьева. На мой взгляд, это симпатии но, если мы покажем его как человека свободного, а в своей свободе мысли, в свое свободомыслии ориентированного на достижение справедливости и блага для многих людей. Надо особо подчеркнуть, что Зиновьев, в отличие от многих гениев, которые гениальны в своей мысли и часто порочны в своей жизни, был высокодобродетельным, высоконравственным человеком.

Недавно мне в руки попала книга, в которой утверждается, что ни один великий ху­дожник и литератор не свободен от наследственной психиатрической отягченности. Даже у душевнобольных она составляет 70 процентов, а у великих - все 100. За все го­ды общения с Зиновьевым я не заметил ничего подобного. Общение с ним доставляло наслаждение: фонтан мыслей и афоризмов, юмора и смеха.
Если наша жизнь, хоть крайне медленно, но все же движется к вершинам добродетелей, то это происходит благодаря небольшому, совсем тонюсенькому духовному слою общества, который уравновешивает порочность общества духовным подвигом немногих, иногда всего лишь единиц из миллионов, которых именуют подвижниками и героями. Зиновьев был подвижник.

Когда-то А.П. Чехов сказал: "Подвижники нужны как солнце. Составляя самый поэтический и жизнерадостный элемент общества, они возбуждают, утешают и обла­гораживают. Их личности - это живые документы, указывающие обществу, что кроме людей, ведущих споры об оптимизме и пессимизме, пишущих от скуки неважные повести, ненужные проекты и дешевые диссертации... есть еще люди иного порядка, люди подвига, веры и ясно сознанной цели".

То, что должны бы делать миллионы, совершают отдельные личности, Духу и Во­ле которых повинуются эти миллионы. Каждый из этих миллионов действует ради себя, несет бремя своих личных забот, стеная о тяготах земной жизни. Подвижник взваливает на себя все Думы и Тяготы мира. В эпоху темных и смутных времен появление подвижников необходимо. И они являются. Молнией своей энергии они освещают ра­зум миллионов, дают им цель и веру.

Александр Невский, Дмитрий Донской, Серафим Саровский, Сергий Радонежский, Козьма Минин и Дмитрий Пожарский явились на сцену русской истории тогда, когда Русь погибала, когда народ был слеп, глух и немощен, но бунтовал внутри. Нужны были люди, которые бы всем образом своей жизни показали, что в человеке живет могучая сила самоотвержения. Всем образом своей жизни Зиновьев демонстрировал, что только так и надо жить, только так и дается величие.

Итак, будем помнить и чтить гения, но будем помнить, что он был всего лишь че­ловек. Иначе говоря: не сотворим себе кумира, идола. Александр Александрович Зи­новьев был гениальный человек, но как человеку, ему были свойственны и слабости, и недостатки. Иногда, например, он был, как мне кажется, излишне категоричен и ре­зок в суждениях, наивен в оценке некоторых сторон российской действительности. Даже в самых своих лучших устремлениях он мог делать что-то не так, что-то не вполне понимать. Нам не надо быть слепыми апологетами Зиновьева.

Чтобы это дело двигалось, нам надо понимать, что как всякое дело, оно требует организации, плановости, определенной материальной базы, финансовой базы. Я го­ворил при прощании, что Исследовательский центр Зиновьева нашего университета будет переименован в центр имени Александра Александровича Зиновьева. Такой Центр уже создан. Мы договорились о том, что возглавит этот Центр Ольга Миро­новна Зиновьева, как самый близкий ему человек. Она была не просто супруга Александра Александровича, она была его соратница, соучастница многих его размышле­ний, при подготовке его трудов. Это несомненно. Александр Александрович Зиновьев часто лестно высказывался о ней, как об организаторе. Он много раз говорил, что ес­ли бы не Ольга Мироновна, то многое в жизни он бы сделать просто не смог.
Поэтому, мне кажется, что в данном случае интересы университета - интерес Оль­ги Мироновны. Мне кажется, что это оптимальный вариант организационного оформления тех сил, которые будут собираться, концентрироваться вокруг этого Центра и действовать на благо памяти Александра Александровича Зиновьева.

В.А. Луков (доктор философских наук, директор Института гуманитарных иссле­дований Московского гуманитарного университета).

В продолжение того, о чем гово­рил А.И. Фурсов, хотел бы остановиться на зиновьевских идеях логической социоло­гии, на их судьбе. Социологическая концепция А.А. Зиновьева - плод его многолет­них размышлений, анализа социальной реальности, понимания человека в обществе.

Но окончательную форму она приобрела в последние 6 лет - в период работы в Мос­ковском гуманитарном университете, где Александр Александрович вел занятия в Школе Зиновьева. А надо сказать, такая особая образовательная программа была со­здана для студентов в вузе, где нет философского и нет социологического факультета, к этому обстоятельству я еще вернусь. Итак, по материалам читавшегося в МосГУ курса А.А. Зиновьев подготовил и опубликовал (в двух изданиях) свою "Логическую социологию", ее темы вошли и в "Фактор понимания".

За последние два десятилетия в нашей стране издано множество учебников и учебных пособий по социологии, более или менее соответствующих государственному образовательному стандарту высшего образования. "Логическая социология" совершен­но этому стандарту не соответствует, не ориентируется на него - поскольку ориентируется на смыслы и факты общественной практики людей. Означает ли это, что незиновьевские социологии более приемлемы для понимания общества и целей пере­дачи научных знаний об обществе новым поколениям, чем зиновьевская, или наоборот? У Зиновьева есть важное положение в его концепции логического интеллекта, согласно которому элементарным познавательным действием исследователя является выбор предметов (Зиновьев АЛ. Фактор понимания. М., 2006. С. 14), и его можно применить в данном случае: различие в выборе предметов исследователем означает возможность разных картин мира и человека в нем. По крайней мере, нет повода го­ворить, что издаваемая сейчас грандиозная учебная эпопея - "Фундаментальная социология" в 15 томах фундаментальна, а "Логическая социология" Зиновьева нет. Особенность социологии Зиновьева состоит в том, что она как раз и есть фундаментальная, и не числом томов знаменуется фундаментальность социологического знания. Я не оспариваю то, что на социологическом факультете МГУ, может быть, какой-нибудь студен! и сможет с пользой для себя и для дела одолеть учебник, занимающий не одну книжную полку, и возможно, что это существенная часть профессиональной подготовки, но меж сейчас интересует другое. Социология включена в образовательные программы не многим специальностям, где непрофильность социологии делает ее Золушкой учебно­го процесса.

Будущий специалист по менеджменту, рекламе, туризму, пиар-технологи­ям, впрочем, и по более устоявшимся профессиям - юриспруденции, например, не может не видеть в дидактических единицах государственного образовательного стандарта по социологии источника напряжений: придется запоминать много - но ненадолго до экзамена, поскольку для жизни это мало что дает. Задача и состоит в том, чтобы показать способность социологической теории и исследовательской практики прояснить для студента - будущего специалиста волнующие его вопросы общественно! жизни в самом прямом, повседневном ее влиянии на жизнь индивидуальную, жизненные планы, ценностные ориентации, тезаурусы (как я называю полный состав знаний и установок, позволяющих человеку ориентироваться в повседневности). Вот где фундаментальность социологии Зиновьева выступает в своем подлинном виде. Она фундаментальна в том, что делает ясными проблемы нашего времени.
"Человейник", "западнизм", "сверхобщество" - эти зиновьевские неологизмы ставшие понятиями логической социологии, точно схватывают те явления, которьи не поддаются ни структурно-функциональному анализу, ни символическому интеракционизму, ни теориям конфликта, ни психоаналитическим интерпретациям. Язык Зиновьева, на что уже обратил внимание акад. А.А. Гусейнов, - четкий, афористичный образный - как нельзя лучше подходит для усвоения структур мышления, интерпретационных схем, и это немаловажное обстоятельство, которое позволяет шире применять зиновьевские тексты в учебном процессе. Мы-то это знаем, у нас сам Зиновьев вел свою школу Зиновьева для наших студентов. Это были студенты, которые интересуются обществом, интересуются своим будущим, связанным с обществом, и школ была уникальной потому, что Зиновьева самым внимательным образом слушало новое поколение. Оно легче воспринимало его главные постулаты, допустим, чем профессора и преподаватели нашего же университета, впрочем, и любого другого. А специфика в том, что независимость и самостоятельность Зиновьева позволили ему идти в образовательной деятельности не по пути историко-социологическому, историко-философскому, а прямо от себя.

Историко-социологическая критика без труда найдет в логической социологии Зи­новьева реминисценции с давними социологическими идеями и теориями. Думаю - не только найдет, но и осудит как устарелые, отвергнутые последующим развитием нау­ки. Вот у Зиновьева возникает понятие "социальные атомы". Социальные атомы - уже давно в социологии произнесенные слова, и, например, городская социология в интерпретации "чикагцев" Р. Парка, Э. Берджесса, Р.Д. Макензи в 1920-е годы строи­лась на социальном атомизме как одном из трех основных принципов. И это было от­ражением более ранних идей в европейской социологии. С падением ведущей роли в социологической теории Чикагской школы потерял свое методологическое значение и социальной атомизм.

Далее. Мы видим у Зиновьева фактически организмическую теорию, когда общество рассматривается именно как организм. Это же возврат к Спенсеру, биоорганической школе - Шеффле, Вормсу и т.д., это XIX век! Уже у того же Вормса в рабо­тах начала XX в. говорится о надорганической природе общества, а Зиновьев столе­тие спустя утверждает: все социальные объекты суть явления телесные, биологические, живые. И объединения людей таковы. Но почему мы должны доверять критикам тех или иных идей и положений с позиций теорий, которые не раз по­казали свои слабости при интерпретации социальной реальности и прогнозировании социальных изменений, не доверяя теории, безошибочно обозначившей главные черты перелома XX и XXI вв.?

Между тем это и означает, что в действительности отказ от некогда популярных, а потом забытых точек зрения только потому, что они были высказаны слишком давно, не правомерен. Неверно уходить сегодня от тех идей, которые были внесены в об­щество не просто умными людьми, а свидетелями серьезных социальных потрясений. На переломе XIX и XX вв. в Европе имела место сложная ситуация, подобная нынешней: в ней были видны черты общества, которые в устойчивые, стабильные времена могут быть незаметны. Зиновьев нигде не ссылается ни на Спенсера, ни на кого-нибудь еще из органицистов. Я не думаю, что он специально выписывал идеи из раздела спенсеровых "Оснований социологии" - "Общество есть организм" - и вставлял их в свои работы. Это был бы не Зиновьев. Весь вопрос в том, что логическая социология позволяет прийти к сближению современных теорий общества с классическими и в то же время она более реальна, чем та социология, которая изучается по официальным государственным стандартам. Это особенно важно.

Зиновьев (а вслед за ним его сподвижники, А.И. Фурсов - среди них) в своих вы­ступлениях на заседании Русского интеллектуального клуба, на конференциях и семинарах не раз говорил о том, что та социология, которая сейчас преподается, - это чис­то американский вариант, это перевод нашего мышления в американские термины, и тогда мы свое общество начинаем понимать не таким, какое оно есть на самом деле, а таким, как его можно описать при помощи этой терминологии. И в итоге мы получаем нечто совершенно другое. Вот почему для преподавателей зиновьевская логическая социология сложнее, чем для студентов. Преподаватель прошел курс обучения, где ему заранее сказали: вот это безнадежно устарело, вот от этого уже давно отказались, здесь есть гораздо более перспективные концепции и т.д. И ему усвоить зи-новьевское видение общества довольно трудно. А между тем - чем сильна логическая социология Зиновьева? Она вообще-то - социология о нашем обществе. Та социология, которая изучается в курсе "социология", - она как для любого общества. А зна­чит - ни для какого.

Мне представляется это наблюдение существенным с точки зрения того, что одним из каналов реализации зиновьевской научной программы может стать воздействие на российские образовательные стандарты, если мы имеем в виду, что стандар­ты разрабатываются людьми, и в этом процессе активно участвует Российская академия наук, участвуют вузы. В маленьком стандарте по социологии для специальностей, где социология не является профессиональной дисциплиной, есть одно только имя. Имя Огюста Конта. Да еще в странном таком сочетании: "Социологический проект Конта". Между тем многие дидактические единицы стандарта можно было бы реализовать через логическую социологию Зиновьева. И обозначить его имя. Хотя бы в ана­логичной формуле: "Социологический проект Зиновьева". Это тоже путь осознания вклада России в мировую социологию. Путь, который должен быть пройден с опорой на принципы социального проектирования (воспользуюсь снова словом "проект"). Иначе говоря, надо понять, что нам предстоит в этом случае создавать учебники и учебные пособия. Зиновьевская "Логическая социология" как учебное пособие точно может применяться, но как учебник она должна быть сопровождена всем тем, что требуется в методическом плане от учебников. Это - задача учеников и сподвижни­ков: нужны эксперименты по переводу текстов Зиновьева в ту форму, которая может быть принята системой образования как соответствующая выдвигаемым ею требованиям. На мой взгляд, студенты, для которых социология дальше не будет основной специальностью, из социологии Зиновьева лучше поймут, что такое наше общество. А нам это и надо. Для специалиста, например, в области рекламы не важны особенности отдельных исследовательских техник, зато понимать общество, в котором он живет, - очень важно. Из современных курсов социологии, даже относительно хоро­ших, узнать, что собой представляет наше общество, почти невозможно. Из книг Зи­новьева - точно возможно.

М.А. Хромов (издательский дом "Крокодил").

Александр Александрович Зиновьев - философ, мыслитель, гражданин, писатель, художник, поэт? Можно продолжить, не перечисление не дает понимания той притягательной силы, которая действует и на тех, кто лишь соприкоснулся с ним, и на тех, кто постоянно общался, спорил, изучал его творчество. В чем же секрет? Я не готов дать ответ. Творческое наследие изучается, воспоминания пишутся. Попробую передать, в чем состоит обаяние личности Александра Александровича для меня и, возможно, для кого-то еще.
Жизнь несколько раз, как бы шутя, проносила мою судьбу совсем близко.

В начале пятидесятых мой отец, блестяще закончив с красным дипломом физфак Саратовского университета, был направлен в аспирантуру МГУ. В Москве вместо физфака он подал документы на философский факультет МГУ, где в это время пишет кандидатскую Александр Зиновьев. Однако советское начальство посчитало та кую смену профессии "нецелесообразной".

На рубеже семидесятых я, маленьким мальчиком, бегал по двору московского дома на углу ул. Вавилова и Дмитрия Ульянова. Как потом выяснилось, в это же врем? в том же дворе, в одной из двух башен жили Зиновьевы. Я даже помню, как ходил одну из башен в гости, посмотреть на чудо техники - цветной телевизор.

Восьмидесятый год. Негативная энергия нашего пубертатного возраста сконцентрировалась на "застойном" социальном окружении. Книга "Зияющие высоты" был культовой в наших "кухонных" клубах. Упоминание или ссылка на нее создавали npичастность и легко могли вызвать серьезные взрослые проблемы с властями. Кром того, несмотря на младонигилизм, мы были воспитаны в безмерном уважении к легендарным победителям. Описание войны в "Зияющих высотах" придало нечто ж* вое их образу. Однако фигура автора оставалась совершенно расплывчатой, из другого мира.

2003 год. Возникла идея провести выставки карикатуры в кинотеатре "Фитиль Предложили начать с одного фронтовика-карикатуриста, тем более у него был юбилей ... и вдруг оказалось, что это тот самый Зиновьев. Так мы познакомились.
Трагический 2006 год замкнул эту связь. Планируя поездку на место рожден* Александра Александровича, я неожиданно узнал, что мы земляки. Семья моего отца  из Мантуровского, соседнего с Чухломским - родным для Зиновьевых районом Костромской области.

Основное свойство человека - мышление. Александр Александрович Зиновьев владел различными его видами - рациональным, образным, эмоциональным, нравственным. Своим творчеством он блестяще ответил на один из главных вопросов XX (и не только) века, объединив картезианскую парадигму (аналитическую детермини­рованность формальной логики) с системным (холистическим) видением мира и экзистенциальностью личности. Причем сделал это в "классической" формулировке Ильи Пригожина "И еще, заметим, новое отношение к миру предполагает сближение дея­тельности ученого и литератора» .

Но главным для меня остается не мастерская техника Зиновьева-философа, а целенаправленность Зиновьева-человека. Его ответ на вопрос - "В чем смысл жизни?". Реализовав высокую пассионарность сразу двух его народов (человейников) - россий­ского и советского - он опровергает слова А. Эйнштейна "совершенство методов и неясность целей - вот что, по моему мнению, характеризует наше время". Целостность натуры и крестьянское упорство позволили Зиновьеву, поставив ясную цель, ид­ти к ней всю жизнь, а разнообразие таланта далеко продвинуло на этом пути.

"Как будто кто-то приказал мне: "Иди!" И я пошел. ... Пойду до конца жизни тем путем, на который уже встал, - путем создания своего собственного внутреннего мира и собственного образца человека. Это и будет, - сказал я себе, мой протест против всей мерзости бытия, мой бунт против порочности Вселенной и мрачного Бога" .

Интеллектуальный рыцарь, осознавший себя в окружающем социальном хаосе, поднявший на щит моральные ценности и вставший на борьбу за Истину - вот возможный герой нашего времени, тот социальный маяк, который укажет путь и нашему поколению.

А.Т. Фоменко (академик РАН, механико-математический факультет МГУ им. Ло­моносова).

Александр Александрович Зиновьев - выдающийся, уникальный мысли­тель, социолог, писатель. Общение с ним поражало. Он постоянно генерировал новые идеи, часто абсолютно неожиданные. Мне довелось много общаться с ним, узнавать его суждения о самых разных областях науки и знаний. Жаль, что множество порази­тельных идей Александра Александровича, высказанных им в последние годы, пока не записано. Это следует сделать его собеседникам, дабы научная молодежь могла подхватить и развить эти мысли. Одну из таких идей Александра Александровича я сейчас вкратце опишу.

Александр Александрович много размышлял о том, как научиться высвечивать внутренний "логический скелет" тех или иных литературных, научных, философских сочинений. В том числе старинных. Как описать "логический костяк", на который "нанизаны", например, произведения Аристотеля, Платона, средневековых философов? Выделение такой "логической матрицы" позволило бы представить структуру лите­ратурного или философского произведения в виде графа, то есть набора "вершин", соединенных "ребрами" (отрезками). По образному выражению Александра Александровича, желательно было бы взглянуть на философский или социологический текст как на ветвистое дерево, украшенное пышной кроной. Первое впечатление от произведения (часто внешнее и поверхностное) дает именно эта "лиственная крона". Одна­ко она зыбка, колышется на ветру и существует лишь потому, что в ее основе находится ствол и ветви. Убрав крону, мы обнажаем тот "скелет", на котором зиждится произведение. В качестве "вершин графа", то есть основных структурных блоков, Александр Александрович предполагал взять многочисленные логические понятия, категории, формулы, выработанные в процессе развития философии и употреблен­ные в анализируемом тексте. Ведь каждый философ, создавая свой труд, оперирует устоявшимися понятиями, принятыми в его научном кругу и позволяющими разным ученым общаться друг с другом. Далее, в качестве "отрезков-ребер", соединяющих "вершины графа", Александр Александрович мыслил взять логические связи (связки), которыми пользуется данный автор, чтобы сформулировать и развить свою логику, вывести из посылок следствия. Список таких логических связей (переходов) в общем-то известен и может быть формализован, перечислен. В результате рассматриваемый философский текст того или иного автора представляется в виде графа, то есть как набор некоторых "вершин", соединенных "связями"-ребрами. Образно говоря, "логи­ка течет вдоль ребер" этого графа. Другое представление "логического потока" можно мыслить, как говорил Александр Александрович, в виде логической матрицы, таб­лицы. По строкам и столбцам следует отложить логические понятия, встретившиеся в данном произведении, а те пары понятий, который оказались участвующими в той или иной логической формуле (переходе, связи), нужно отметить числом, стоящим на пе­ресечении данного столбца и данной строки. Величина числа может указывать на ха­рактер данной связи: сильная, слабая и т.п.

Итак, получается "логический скелет", или "логический портрет" рассматриваемо­го текста. Ясно, что для разных произведений одного автора, а тем более для разных авторов, это "логическое дерево связей" может быть различно. Следующая мысль Александра Александровича состояла в том, что произведения, созданные одним автором и, более того, даже разными авторами, но творившими в рамках одной и той же философской школы, должны быть "в среднем" похожи друг на друга. Точнее, их "логические матрицы" должны быть в определенном смысле близкими. Если это дей­ствительно так, философия получила бы в свои руки новый мощный инструмент анализа многочисленных философских произведений, как древних, так и современных. Открылась бы возможность сравнивать их друг с другом, выделять близкие, далекие и т.п. В частности, можно было бы обнаруживать плагиат. Или устанавливать автор­ство того или иного недавно открытого, но ранее неизвестного старого философского текста. Конечно, здесь не обойтись без обширного вычислительного эксперимента с конкретными произведениями.

В заключение хочу еще раз призвать всех, кто имел счастье общаться с Александром Александровичем, записать те его искрометные идеи, которыми он буквально фонтанировал, щедро одаряя собеседников. Сам он не успевал фиксировать все свои мысли. Это должны сделать его ученики и коллеги.

Л.И. Греков (кандидат философских наук).

Алармизм Александра Зиновьева. Строго говоря, назвать социологию А. Зиновьева алармистской было бы некоторым преувеличением. Но при определенных ограничениях сделать это можно. Алармист­ские мотивы можно найти во многих книгах Зиновьева. "И наступил конец всему" - так звучит заключительная фраза в "Зияющих высотах". От нее в душу невольно за­крадывается тревога.
А "Катастройка", "Горбачевизм"? Давайте вспомним, что было у нас 20 лет назад. "Ускорение", "перестройка" - этими лозунгами вдохновлялась масса советских людей, поверивших в спасительность нового курса. А Зиновьев сразу распознал подлинную сущность горбачевского реформаторства, увидел в нем пример "стремления челове­чества к преднамеренному самообману".

Наиболее полное выражение алармизм Зиновьева получает в его книге "Глобаль­ный человейник". Здесь он, пожалуй, впервые описал картину неизбежного кризиса vдеградации мировой цивилизации. "Мы превращаемся в гигантский мыльный пузырь истории", "мы создаем цивилизацию, обрекающую людей на одиночество". "Глобальный человейник" Зиновьев написал в 1996 г. и заглянул в конец XXI в., то есть на столетие вперед.

И что интересно. Описание Зиновьевым жизни человеческого общества в далеко, будущем было настолько выразительным и четким, что я, готовя тогда книгу к изданию, пропустил одну деталь, которая, как выяснилось позднее, 3 года спустя, оказалась очень важной, возможно, стоящей всей книги. Речь идет о прогнозе, касающемся нашей страны и нашего народа. Главный персонаж "Глобального человейника" Го] признается своему собеседнику, что сделал "величайшее открытие", нашел доказательства того, что на евразийской территории до конца XXI в. проживал великий народ, который затем исчез с исторической арены и был буквально вычеркнут из ис­торий человечества ("Глобальный человейник". М., 1997. С. 320). Почему, как я про­скочил мимо этого предвидения? Наверно потому, что тогда, в 1996 г., сами эти слова, пусть даже из уст Зиновьева, казались оговоркой автора. Ведь ровным счетом ничего не говорило в пользу этого мрачного прогноза.

Только спустя 3 года я, неожиданно для себя, вспомнил об этом тексте. И сразу возникли вопросы. Что именно имел в виду автор? Ведь в своих прогнозах Зиновьев ошибался очень редко, да и то, когда речь шла о деталях. Или что конкретно будет с русским народом, с Россией? Как реально будет выглядеть их исчезновение из истории? Самое же главное: может быть, еще можно что-то сделать, чтобы остановить за­пущенные разрушительные механизмы? Или "бабочка Брэдбери" уже раздавлена, а "Аннушка уже масло пролила"? Эти вопросы мне удалось задать Зиновьеву публично, во время телевизионной передачи "Линия жизни" на канале "Культура". Но время эфира заканчивалось, и ведущая ответить ему не дала.

Зиновьев отвечал на эти вопросы в своих книгах позднее. Главная из них "Русская трагедия" (М., Алгоритм, 2002). Очевидно, нет смысла подробно пересказывать рассуждения автора о будущем России и русского народа. "Жертвой трагедии является Россия и русский народ как целостные социальные объединения", "осуществляется разработанный на Западе проект разрушения России, суть которого навязать стране такую социальную политику, которая исключала бы возможность возрождения России, подъем ее на уровень великих держав планеты", "вполне сознательно запланиро­вано полное вычеркивание русских как особого великого народа из истории". Можно еще продолжать эти высказывания, но и без этого видна суть "русской трагедии", печальный финал русской истории. Печально и то, что зиновьевские прогнозы и анализ современной ситуации уже перестали быть уделом автора, они прочно вошли в об­щественное сознание.
Ныне разговорами о русской трагедии трудно удивить и вызвать тревогу. Алармизм Зиновьева, увы, становится общепризнанным.


Пригожин И. Философия нестабильности // Вопросы философии. 1991. № 6. С. 46-57.

Зиновьев А. Исповедь отщепенца. С. 165, 166.